Изможденный солдат с эсэсовскими знаками, в петлицах поднял автомат и стал стрелять по нему. Хохмайстер упал, удивившись, что не чувствует боли. Он лежал и лежал, с безразличным спокойствием думая о себе. Наконец он услышал, как из дома кто-то вышел.
— Надо похоронить его, не может же он здесь валяться вечно, — донесся старческий мужской голос.
— Лучше оттащить куда-нибудь подальше, — посоветовала женщина.
— Нынче тепло, от трупа будет нести, — не согласился старик."
"Шумно вздохнув, он взялся за лопату и начал копать рядом яму.
Маркус не мог сообразить, что это говорили о нем как о мертвом. Он уснул под убаюкивающее звяканье лопаты и пугливое покашливание женщины.
— Надо позвать пастора, — неуверенно сказал старик.
— Мы даже не знаем его имени, — ответила женщина.
— Но он немец.
— Теперь немцев никто не согласится отпевать…
Его приподняли за ноги и голову, спихнули в яму. Больно ударившись головой о стенку, он издал громкий стон. «Я не мертвый!» — хотелось крикнуть ему, но из груди вырвался лишь кроткий всхлип.
Старик стал вытаскивать его из ямы, повторяя с суеверным страхом:
— Господи, кто бы мог подумать…
— Мы же видели своими глазами, как в вас стреляли! — воскликнула женщина.
Хохмайстер смахнул фуражкой грязь с мундира, хотел было пойти к дороге, но старик потянул за рукав.
— Мы копали яму, — напомнил он.
Маркус потянулся к карману, где лежали деньги. Бумажника не оказалось. Тогда он снял часы и отдал соотечественнику.
Через день он снова наткнулся на жандармов.
Они отвели его на ферму, где набралось с полсотни таких же, как он, горемык, потерявших свои части. Всем вручили винтовки и приказали пробиваться к Берлину. Ввязываться в бой никому не хотелось. Шли малыми дорогами, запасались едой в брошенных складах или отбирали хлеб у крестьян.
Ночью увидели зарево. Это горел Берлин. Город уже нельзя было ни объехать, ни обойти. Обосновались вместе с беженцами на ночлег во дворе покинутой дачи. Долго не могли уснуть — мешал шум с автомагистрали: с надрывом шли крытые армейские грузовики, бронетранспортеры, текла на запад непрерывная река людей.
Проснувшись утром, Маркус с удивлением заметил, что шоссе опустело. Он выскочил на лужайку. Напряженная тишина была такой глубокой, что в ушах зазвенело само собой. Маркус вздохнул всей грудью, как узник, который только что вышел на свободу. Но скоро он услышал гул, инстинктивно втянув голову в плечи, нырнул в кусты цветущей сирени.
