На вопрос Гаранина, дома ли Вилли и не помешает ли он ему своим визитом, может быть, он занят с гостями, старушка замахала руками: какие, мол, могут быть у сына гости, когда он стал таким нелюдимым?
Когда старушка открыла дверь кабинета, пропуская Гаранина вперед, Вилли мастерил модель самолета. Он поднял голову и удивленно посмотрел на вошедшего.
— Здравствуйте, Вилли, — радостно шагнул к нему Илья Ильич. — Не узнаете? Помните ваше ранение, лес под Псковом, — продолжал он, убедившись, что они в комнате одни.
— Геноссе… Фридрих… — хозяин словно бы никак не мог поверить своим глазам. Но главное, как безошибочно определил Гаранин, в лице его не было ни страха, ни недовольства неожиданным визитом.
— Вы правы. Можете по-прежнему называть меня именем вашего брата. Только пока лучше без «геноссе». Рад, что вы меня узнали, хотя и в этом наряде, — Илья Ильич специально говорил полушутливым тоном, давая хозяину возможность прийти в себя после своего столь внезапного появления.
— Геноссе Фридрих, если бы вы знали… — все никак не мог успокоиться потрясенный его приходом Вилли.
— Мы же договорились, — укоризненно прервал его Гаранин.
— Простите… Фридрих… Если бы вы знали, как я мучился, что ничего не успел сделать в Берлине. Пытался проситься обратно на фронт, только из этого ничего не вышло. Кое-как связался с одним из друзей брата, оставшимся на свободе, но в абвере, куда меня направили после госпиталя, срочно командировали сюда… Постойте, Фридрих, но как вы-то попали в Стамбул? Ведь вы же были с партизанами?
— Я вам привез весточку от Амалии, — уклонился от прямого ответа Гаранин и, вынув из лацкана пиджака свернутый тоненькой трубочкой листок бумаги, протянул его Вилли.
Тот развернул записку и прочел вслух:
«Дорогой Вилли! Кажется, не видела тебя целую вечность. Зигфрид, Гретхен и Пауль так выросли, что ты их не узнаешь. Я не теряю надежды, что мы все и Фридрих еще обнимем друг друга. А сейчас, чтобы это сбылось быстрее, ради нашего общего дела, прошу тебя, помоги товарищу, который к тебе обратится.
Я знаю, это не расходится с твоими убеждениями. Верю тебе. Сообщи через него, что слышно о Фридрихе. Я и дети целуем тебя. Амалия».
— Бедная Амалия, — сказал Вилли, юношески румяное лицо которого вдруг сразу осунулось, постарело.
Он встал, достал из ящика отвертку и принялся отвинчивать большую старинную ручку на двери кабинета. Из-под нее вытащил сложенный в несколько раз какой-то бланк и протянул Гаранину.
