Склепова стояла в центре Зала, почти у огненной границы, прежде разделявшей добро и зло, но погасшей в момент, когда скифский меч разрубил волос Древнира.
Каждый переживал расставание с Гробыней по-своему, в меру своей внутренней скорби и способности ощущать чужую боль.
Роковой красавчик Жора Жикин вздыхал, размышляя, что свидание, назначенное на вторник, теперь никогда уже не состоится, и раз так, то не вписать ли в освободившуюся строчку Дусю Пупсикову или Катю Лоткову. Но Лоткова, скорее всего, снова продинамит, так что правильнее будет подстраховаться кем-нибудь вроде Попугаевой.
Уж она-то точно придет, да еще на полтора часа раньше.
Пипа смотрела на Гробыню с недоумением. Она сама не так давно жила среди лопухоидов и потому не в полной мере понимала трагедию происходящего. «Ну к лопухоидам так к лопухоидам! Столько народу без магии живет – и ничего!» – говорил весь ее вид.
Зато страдающий Гуня Гломов, один искренне любивший Гробыню, рыдал в голос, не просто рыдал, а ревел, как раненый медведь.
– Зачем я тогда оставил ее одну? Зачем? Это я во всем виноват, я! – повторял он, и его огромные плечи содрогались.
Гломов не боялся показаться смешным, да, по правде, совсем и не казался. Один Семь-Пень-Дыр захотел было сравнить Гуню с плаксивой девчонкой, но благоразумно передумал. Пень был молод, и ему хотелось жить.
Сама Гробыня стояла потупившись, ни на кого не глядя и лишь переступала иногда с ноги на ногу. Глаза у нее покраснели, но слез не было видно. У ее ноги громоздилась небольшая горка из двух чемоданов и рюкзака – все, что она увозила с собой из Тибидохса.
– Ишь! Каменная! – громким шепотом, разнесшимся по Залу в полной тишине, укоризненно сказала Ягге.
Великая Зуби и Медузия разом оглянулись на нее."
"Таня, хорошо изучившая Гробыню за те четыре года, что они жили в одной комнате, знала, чего на самом деле той стоит теперь держаться. Сегодня обе – и Таня, и Гробыня – не спали всю ночь. Склепова то злилась, то кричала, то прощалась с Пажом, а под конец уже просто рыдала в голос, уткнувшись головой Тане в колени.
Они расставались не то чтобы подругами, подругами-то они как раз никогда не были, но чем-то большим: людьми сблизившимися, свыкшимися и хорошо понимающими друг друга. Таня знала, что Гробыня будет писать ей длинные письма. Знала и то, что будет ей отвечать.
Сейчас Гробыня просто была уже обессилена и равнодушна ко всему, точно приговоренный к смерти, отчаявшийся получить помилование и ощущающий неотвратимые шаги палача.
