В углах его красного рта лопаются клейкие шоколадные пузыри. Сердце Пипы обливается кровью, однако помимо своей воли она ощущает волчий голод. Кидается к Пупперу и отламывает ему ногу. Пипа и Бульонов вместе едят шоколадного Пуппера, а по щекам у них медленно скатываются слезы раскаяния.
Гробыня покачала головой.
– Прощай, крыша! Здравствуй, дядя Зигмунд! Дай мне ключик от палаты № 6, чтобы запереться там от всех психов!
* * *С рюкзаком и футляром Таня спускалась по Лестнице Атлантов.
Это был не самый короткий путь наружу, однако Тане захотелось пройтись по утреннему Тибидохсу. В длинных коридорах и галереях гуляли сквозняки. Пахло сырым гипсом и пылью. У стен мелькали ускользающие призраки, из тех, что не осознали еще своей сущности и потому исчезали с рассветом. Пара бородатых домовых тащила куда-то упирающегося хмыря, бесцеремонно завязав ему мягкие, гнущиеся во всех направлениях руки морским узлом. Хмырь плевался и грозил им страшными муками.
Атланты вздыхали и грузно переминались с ноги на ногу. Своды Тибидохса вздрагивали. Кроме того, два атланта, как видно, были в ссоре, потому что смотрели в разные стороны и переругивались со скоростью двух реплик в неделю. Соседствующие с ними атланты хмурились, удрученные такой болтливостью, и основательно, со скоростью одной мысли в год, обдумывали планы мести.
Таня увидела Жикина. Он сидел на ступеньке Лестницы Атлантов и разглядывал чью-то оживающую фотографию, сделанную моментальным магоаппаратом.
– Скажи мне: почему? – спрашивал Жора.
Девушка на фотографии ничего не объясняла и только мотала головой. Услышав Танины шаги, Жикин быстро оглянулся и спрятал фото.
– Что ты тут делаешь, Жора? – спросила Таня.
Жикина она не любила и опасалась, что тот будет приставать к ней с занудными расспросами, а то и увяжется следом. Однако сегодняшний Жикин был другой.
– Как странно все под этим небом! Она любит не меня-его, а меня-меня .
Те же, кто любит меня-его , чужды и неприятны мне-мне . Собой я быть не хочу, быть же другим не могу. Кто же я в таком случае? Существую ли я на самом деле, или я лишь тень себя-себя ? – произнес он непонятно.
– Глубокая мысль, – по инерции небрежно сказала Таня и запоздало подумала, что, пожалуй, во фразе Жикина что-то есть. Хотя общий смысл от нее все равно, признаться, ускользнул.
Жикин, чудовищно напоминая кого-то, поднял брови.
