Растерянная, Маруся уставилась на него, но ничего не спросила.
Он сжал ее руку, а она закрыла глаза.
Два оставшихся дня они так и не вышли из скромного номера ведомственной гостиницы. Заваривали быструю лапшу, доедали сыр, колбасу, пили чай. Алексей порывался сходить в магазин, но она останавливала его, а точнее – не отпускала. Она не выпускала его из своих объятий, потому что боялась, что он уйдет и никогда не вернется.
Ничего не изменилось. Ничего. Все было так же, как и тогда, пятнадцать лет назад. И они были такими же, как пятнадцать лет назад.
Или она все придумала? Нет, не придумала.
Он говорил ей те же слова: что она единственная и других просто нет и быть не может и что настоящее было только там, в их комнатке с желтыми обоями, только там и только с ней, а вся остальная жизнь, последующая, была ненастоящей. И счастлив он не был, а жил по инерции – так надо, потому что семья, дети, борщ на плите, общее одеяло и разговоры за ужином. Ему всегда казалось – нет, он знал наверняка, – что эта жизнь была им придумана.
И еще он смирился.
Она говорила то же самое и повторяла, что виновата, поэтому нет ей прощения, что это она все поломала:
– Не спорь, это я, только я. Но я расплатилась за это, Алешка. Так дорого, Лешенька, расплатилась.
Маруся плакала, уткнувшись ему в плечо, а он гладил ее по волосам, прижимал к себе и успокаивал, просил замолчать, не корить себя, потому что и он был неправ, потому что надо было понять ее, тихую московскую девочку, понять, а не тащить на край света, не принуждать жить в невыносимых условиях и ждать его месяцами.
Кто бы все это выдержал, кто? Надо было понять и что-то придумать, но было проще смертельно обидеться на нее, а заодно и на дочку, потому что дурак и сопляк. «Я же был сопляком, Марусечка!»
Они спорили, и Маруся убеждала, что его вины нет ни в чем, это она виновата, а заплатили оба.
– Платила даже Тома, хоть я и очень старалась. Я виновата кругом, – шептала Маруся, – и перед тобой, и перед дочкой. Но я искуплю, слышишь? Я все искуплю!"
"Не только они были счастливы в эти три дня.
Счастлива была и их дочь: надо же, совершенно неожиданно ее оставили в покое и не заставляют общаться с папашей, совершенно чужим человеком. Сами натворили дел, а ей, ребенку, расхлебывать! Кто он ей? Да никто. И вообще – она любит Диму, а Аньку считает сестрой.
Маруся проводила Лешу до аэропорта. Не уходила, пока он не скрылся из виду.
Ехала и ревела, но было на всех наплевать.
