Надеюсь, вы успели проголодаться…
Морозов завершил вызов. Я убрал телефон в карман, и подошел к авто.
— Как прошло, вашество? — спросил Фома, как только я устроился на переднем сиденье. — Вас вернули к защите простых людей?
— Пока нет, — рассеянно ответил я. — Заседание перенесли.
— Зачем? — не понял Фома. — Ясно же, что вы не виноваты ни в чем…
— Чтобы установить все подробности дела, и собрать доказательства моей невиновности.
Фома покачал головой:
— Чудно выходит! Хорошего человека могут лишить любимой работы.
Не дадут ему помогать людям, а лиходеям всяким никто преград не чинит. И где справедливость?
— Чисто формально — это попытка лишить меня любимой работы за провинность, — произнёс я и осекся, обдумывая сказанную фразу. Интересно было бы понять мотивы Муравьевой…
А еще я понимал, что это вряд ли был Свиридов. Старый судья должен был понять мой намек. Тем более, когда его старшая дочь находится в роли «младшей жены» в семье Чеховых… Не настолько же он твердолобый! К тому же, позиция судьи самая удобная.
Сейчас его можно было бы обвинить в любой неприятности, случившейся с нашей семьей.
— Куда едем, вашество? — уточнил Фома.
— В «Званый Ужин», — сказал я. — Там назначена встреча с Морозовым.
— Хотите надавить на этот ваш совет через нового родственника, — понимающе кивнул Фома. — Я помню — никакого насилия. Только шантаж…
Я улыбнулся:
— Нет. Он просто хочет что-то обсудить.
— А в ответ… — начал было Фома.
— Я постараюсь решить вопрос с комиссией сам, — перебил его я.
— Прибегать к помощи родственников в моей ситуации было бы слишком мелко.
Питерский равнодушно пожал плечами.
— Как знаете, вашество, — пробасил он. Потянулся к замку зажигания. И я заметил на его запястье приличное пятно от ожога.
— Прости, что так вышло… — сказал я.
Фома взглянул на меня удивленно.
— Вы о чем, вашество? — не понял он.
— О том, что мой отец…
Питерский улыбнулся и махнул рукой:
— А, это! Да пустяки… Филипп Петрович знал, как будет лучше для Людмилы Федоровны.
А я сам виноват, что полез. Не сдержался. Мне тогда подумалось, что она узнает меня в коте и успокоится. Вы же знаете, что наша женщина питает особую слабость к котячьему роду…
— И ты не ошибся, — согласился я. — Людмила Федоровна сразу успокоилась, когда ты рядом оказался.
— Значит, она помнит, кто был ей дорог. И если не головой, то сердцем… Иначе бы спалила меня в одну секунду!
Я покачал головой.
— Рисковал ты знатно…
— В звериной форме я сильнее, вашество.
