От него хотели получить информацию и не собирались торговаться.
— Где Глодов, ублюдок?
Он попытался сосредоточиться на чем-то другом, чтобы отвлечься от боли.
Раньше получалось ее контролировать. Может, он действительно стареет, но раньше все было проще. Однажды Дина перевязывала ему руку и волновалась, как он теперь возьмет оружие в руки, как сможет себя и ее защищать. Как сейчас помнил, что ответил ей: я могу контролировать боль.
Больше не получалось. Не получалось… Хотелось, чтобы все прекратилось, и он был безумно рад думать о Лене…
Лена… Лена.
Спасительные мысли.
Такая сладкая девочка была. Еще не испорченная жизнью — такими светлыми, как она, бывают лишь дети. Не узнавшая жестокость как Дина. Молодая, прекрасная, легкая. В рот ему смотрела, что он ни сделает — принимала с интересом и восторгом.
— Кто же от такого откажется… — пробормотал он опухшими губами.
— Что? — переспросил парень, и гадко прищурился. — Бормочет что-то. Нервы сдали?
Ненадолго его оставили в покое.
Наполовину закрыв веки, Андрей лежал на бетонном полу, и наблюдал за ними. Звонили Богданову или приближенному: молчание возымело силу. Его избили, но вытянуть ответы не смогли. Теперь нужны инструкции.
— Ладно, — сказал охранник, закончив разговор. — Где прячешь семью? Их сюда привезут, этого хочешь?
Парализующий страх, словно яд, растекся по венам.
Адреналин в крови призывал действовать, а он лежал, отвернув лицо в сторону, и думал о ней.
Лена-Лена…
Маленькая, красивая девчонка, с которой он познакомился лишь для одного — для постели, а она без спроса родила ребенка.
Избитый, с заплывшими глазами и тонущий в боли и безнадеге он только сейчас понял, что действительно полюбил эту девчонку. Так сильно, что не скажет ничего, даже если разрежут на куски.
Про Глодова — может быть. Про нее просто нет.
Пусть режут."
"Его захлестнуло незнакомое ощущение пьянящей животной привязанности, из-за которой умирают и терпят пытки. Пугающая, но искренняя любовь к той, без которой просто плохо.
И от этих чувств он сходил с ума.
Что не выдержит издевательств и ему влезут в голову, как когда-то. По молодости и неопытности он оговорил себя после многочасовых пыток, сдался и дал на себя компромат. На долгие годы позволил собой помыкать и огромной ценой исправил ту ошибку. Это теперь навсегда в душе: тонкой тенью, паутинкой, затянувшей сердце — недоверие к себе.
А она бы и за это его простила.
