— А что с теми, кто все–таки останется?
Она просматривала новую передачу Обороны Альфа.
— Сейчас к нам идет больше тысячи восьмисот кораблей Избавления. Оликсы не шутки шутят, Горацио. Они серьезно за нас взялись. Знаю, ты не особенно доверяешь правительству и общественным институтам…
— Дело не в правительстве — во всяком случае, против самой идеи демократической власти я ничего не имею. Но сейчас у нас правят богатые, удерживающие в относительной бедности девяносто процентов населения, чтобы дисбаланс на рынке оплачивал их неумеренную роскошь.
— Это и обо мне тоже? — устало спросила она. Который раз. Этот спор стал главным в их жизни и в конце концов разбил ее вдребезги.
— Нет.
— Правда? Я из ненавистных тебе десяти процентов.
— Никто тебя не ненавидит.
— Какого черта ты, коль так презираешь общество Универсалии, не заделался утопийцем?
— Из–за тебя.
Это было сказано почти неслышно.
— Что?
— Не мог тебя оставить.
Гвендолин едва не выронила чеснокодавилку.
— Я бы отправилась с тобой. Все… это для меня не так важно, как ты.
Горацио нервно фыркнул.
— Ты — и утопийка?
— Да, я! Не такая это плохая философия.
Он махнул рукой на блистающую обстановку кухни.
— Ничего этого там бы не было."
"— Да какого хрена, мне все это для счастья не нужно. Потребление высшего уровня — просто слой косметики на реальной жизни. Мне нужны только ты и Луи. Да и утопийцы, знаешь ли, живут не в Саутаркских фавелах. На Дельте Павлина все обеспечены и вольны заниматься тем, о чем мечтают. Ну… согласна, они потрясающие зануды, но вполне справляются.
— Она скривила губы. — А я бы у них быстро заработала первый гражданский статус.
— Горе Христово, с каких пор ты так рассуждаешь?
— Я всегда так рассуждала. Это ты мечтаешь прижать налогами богачей, чтобы раздать их гроши беднякам — подравнять общество сверху. Я хотела бы подравнять его снизу. — Она за горлышко схватила бутылку, грозно взмахнула ею. — Я хочу, чтобы у каждого был пентхаус и этот дурацкий «Круг».
— Никто не хочет уравнять всех с бедняками.
Если ты в это веришь, значит, наслушалась вашей пропаганды. Я просто хотел покончить с чудовищным неравенством, неизбежным при маниакальном увлечении нашей культуры Рынком, дать каждому справедливую долю. Ты не представляешь, каково приходится людям, которым помогает моя служба, тем, кто выброшен на окраины городов и общества — с глаз долой, чтобы не видно было из ваших башен.
— Это не моя пропаганда и ни хрена не мои башни! — заорала она. И сразу пожалела.
