Аманда всегда обладала удивительным умением выбирать слова, жалящие, как зимний ветер.
– И, однако, она здесь, – объявил Джаред, презрительно усмехнувшись и махнув рукой в сторону Фелисити. Вся группа медленно обернулась и перед Фелисити предстала отвратительная живая картина – шесть самодовольных усмешек, четыре отточенных и две несколько неловких. – Притаилась в темноте и подслушивает.
Аманда начала рассматривать пятнышко на своих перчатках, словно созданных из морской пены.
– Право же, Фелисити.
Это так надоедливо. Неужели здесь нет никого другого, к кому можно вот так подкрасться?
– Может быть, какого-нибудь лорда, чьи комнаты тебе захотелось бы исследовать? – Это сказал Хейгин, наверняка считая себя в высшей степени остроумным.
Остроумием он не блеснул, чего остальные, похоже, и не заметили, потому что презрительно усмехались, давясь от смеха. Фелисити с отвращением ощутила, как ее окатило жаром, даже щеки заполыхали – сочетание стыда от услышанного и стыда за собственное прошлое, когда она точно так же давилась презрительным смехом.
Она спиной вжалась в стену, жалея, что не может просочиться сквозь нее.
Соловей, которого она слышала раньше, запел снова.
– Бедняжка Фелисити, – произнесла Наташа, обращаясь ко всей группе сразу. От фальшивого сочувствия в ее голосе по коже Фелисити поползли мурашки. – Она всегда хотела быть кем-то, имеющим большее значение.
И внезапно, из-за одного этого слова – значение – Фелисити вдруг поняла, что с нее довольно.
Она шагнула в свет, выпрямив спину и отведя назад плечи, и ледяным взглядом смерила женщину, которую когда-то считала подругой.
– Бедняжка Наташа, – сказала она, в точности передразнивая ее тон. – Да ладно, неужели ты думаешь, что я тебя не знаю? Я знаю тебя лучше, чем все остальные здесь. Не замужем, в точности, как и я. Невзрачная, в точности, как и я. В ужасе от того, что тебя могут задвинуть на полку. Как меня. – Глаза Наташи широко распахнулись от этого описания.
И Фелисити нанесла последний удар, больше всего на свете желая наказать эту женщину – женщину, так умело изображавшую ее подругу, а потом сделавшую ей так больно. – И когда это произойдет, вот эти люди не захотят тебя знать.
Соловей снова свистнул. Нет, не соловей. Это был совсем другой свист, долгий и негромкий. Она никогда не слышала такого птичьего пения.
А может быть, ее сердце колотилось с такой силой, что все звуки сделались странными.
