Такой славный человечек и, очевидно, желал ей добра. Но за последние три недели копы до смерти ей надоели. Гонконг полон воспоминаний о Майлзе и о трагедии, не говоря уже о том, что папарацци буквально выламывают ее дверь. Нужно убираться подальше.
«G6» Барингов уже ждал на Норт-Сэтилайт-Кенкос. При виде самолета глаза Лайзы наполнились слезами. Майлз так его любил. Самолет был его радостью и гордостью.
— С возвращением, мадам, — приветствовал ее пилот Керк. — Мне очень жаль, что так вышло. Я сделаю все, что в моих силах.
Лайза положила руку ему на плечо.
— Спасибо, Керк. Но я хочу одного — убраться отсюда подальше.
— Наша очередь на взлет следующая, — заверил он. — Устраивайтесь поудобнее.
«Устраивайся поудобнее, дорогая», — подумала Лайза, когда взревели моторы самолета. Как это скверно — устраиваться поудобнее, когда мертвый Майлз лежит в морге и его холодное тело изуродовано ножом и пулями.
Лайза снова смахнула слезы."
"— Не могу позволить себе думать о Майлзе. Нужно выбросить это из головы.
Все равно его не вернешь.
Но легче сказать, чем сделать. Куда ни глянь — все напоминает о муже. Внизу, рядом с гигантским зданием «Бэнк-оф-Чайна», высилась башня офиса Майлза, как ребенок, прячущийся под материнским крылом.
Если бы я только смогла защитить его! Если бы только что-то могло его защитить…
Она закрыла окно шторкой, но Майлз был и в самолете — повсюду. Мягкие светло-коричневые кожаные кресла, которые он с такой любовью выбирал сам, когда они переоборудовали самолет. Соседнее сиденье еще хранило слабый отпечаток его тела.
Его добрые глаза смотрели на нее с портрета на стене.
Бедный, бедный Майлз. Какое преступление он совершил, кроме того, что был богат и счастлив? Кому причинил зло в этом мире? Кому мы причинили зло?
Майлз пытался сделать Лайзу счастливой, но даже этот удивительный человек не мог достичь невозможного.
Только когда самолет стал снижаться, она вспомнила, что они провели на Бали медовый месяц. И вдруг поняла, что не стоило сюда прилетать.
Это неуважение к памяти покойного.
Слишком поздно. Она сказала инспектору Лю, что будет на Бали. Пока дело не закроют и пресса не потеряет к нему интерес, остров останется тюрьмой, которую она сама себе выбрала.
Вот во что превратилась ее жизнь: в смену тюрем. Некоторые были роскошными вроде этой. Другие — те, что были давным-давно, — холодными, темными и одинокими. Но сколько она себя помнит, никогда не была свободной. И теперь сознавала, что никогда не будет.
