— Так, поездка откладывается, — напряженно тянет доктор, и мне становится холодно до дрожи. — Оформляем тебя, девочка, — переходит на «ты», что не сулит ничего хорошего. Жалеет меня. — Будем сохранять. Полежишь, понаблюдаешься…
— Боже, что-то не так с малышом? — слезы невольно брызгают из глаз. — Я его потеряю?
— Так, без паники. Успокоительное попрошу тебе вколоть, — делает пометку в своем блокноте.
— Правду! — рявкаю я сквозь накатывающую истерику. — Скажите правду! Что с ребенком?
— На УЗИ обнаружили отслойку плаценты, — объясняет Пашкевич, и от страха я балансирую на грани потери сознания.
— Процесс поддается лечению, но необходима госпитализация. Доверься мне, Доминика. И слушайся, — добавляет строже.
Его тон действует на меня, как холодный душ. Киваю и смахиваю слезы со щек.
— Мы подготовим отдельную палату, — поднимается со своего места врач. — Подожди пока здесь, я дам поручения и вернусь.
Пашкевич покидает кабинет, а я машинально тянусь за телефоном. Пальцы сами находят нужный контакт. Знаю, он обязательно меня поддержит.
И только с ним все будет хорошо. Потому что… родной.
— Ян, ты можешь приехать в клинику? — не могу сдержать обреченного всхлипа, заставляя Левицкого забеспокоиться. — Ты нужен… нам…
* * *Позже…
Доминика
Устало поворачиваюсь на бок, пытаюсь устроиться удобнее — и опять уснуть. Не знаю, то ли это действие успокоительного, то ли результат пережитых за минувшие недели потрясений, но мой разум настолько затуманен сейчас, что я не в состоянии бояться и паниковать.
Апатия и переутомление — все, что я ощущаю.
Сквозь полудрему прислушиваюсь к себе и ладонью живот поглаживаю. Внутри не тянет, не болит. Только в туалет хочется после капельницы. Я словно аквариум, в который воды накачали под завязку.
Нехотя приоткрываю глаза — и понимаю, что я не одна в палате. Но страха нет. Вместе него душу окутывает приятным теплом.
Он приехал ко мне.
К нам…
В вечерних сумерках я различаю очертания знакомой фигуры. И не могу контролировать ослабленные успокоительным эмоции.
Улыбка медленно расползается по моему лицу, а пальцы непроизвольно сминают ткань кофты на животе.
Чувствую себя маленькой девочкой рядом с сильным защитником. И больше не боюсь.
Ян сидит у изголовья моей постели, откинувшись на спинку кресла, видимо, выделенному ему Пашкевичем, и запрокинув голову. Кажется, задремал. Но даже во сне оберегает меня. Его рука покоится на моей подушке, слегка задевая разметанные по ней волосы. Будто он… гладил меня по голове.
