А теперь это раздражение обращается на меня. Почему она там? Что заставило её пересечь черту?
Я хватаю телефон и набираю номер, пальцы чуть дрожат. Гудки звучат, как удары молота — слишком громко, слишком долго.
Наконец она отвечает:
— Да, Гордей? — голос мягкий, спокойный, словно ничего особенного не произошло.
— Оля, — начинаю я резко, раздражение прорывается сквозь самообладание. — Что у тебя делает моя дочь?
— Ева сама пришла, — отвечает она сдержанно, как будто это объясняет всё. — Написала мне, сказала, что хочет поговорить.
"
"— Поговорить? — мои слова звучат остро, как стекло. — И ты решила, что это нормально?
— Гордей, она взрослый человек, — в её голосе появляется лёгкая обида. — Или ты думаешь, что мне нужно было выставить её за дверь?
— Ты должна была мне сказать! — бросаю я.
— Вот я и сказала, — парирует она с хладнокровием, которое меня выводит из себя. Внутри закипает злость.
— Где она сейчас?
— В комнате с Пашей, — отвечает спокойно, как будто это самая обычная вещь на свете.
— Они нашли общий язык, представляешь?
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох, стараясь не сорваться.
— Оля, это ненормально, — говорю довольно твёрдо, но внутри всё кипит.
— Ненормально? — женский голос на той стороне становится чуть резче. — Гордей, она пришла, потому что хочет разобраться. Это не я её заставила.
— Разобраться? В чём?
— А как ты думаешь? — в её голосе мелькает насмешка. — В том, почему её отец ведёт себя так, как будто пытается угодить всем сразу.
— Ольга, — я стараюсь держать себя в руках, — Я хочу, чтобы ты прямо сейчас сказала Еве, чтобы она ушла.
— Гордей, она не ребёнок, — отвечает с лёгким раздражением. — Она здесь по собственной воле.
— Оля…
— Гордей, — перебивает она, и в её голосе появляется мягкость, почти умоляющая. — Почему ты не хочешь признать, что она пришла, потому что ей важно?
— Важно что? — мой голос дрожит, я почти кричу.
— Ты сам это знаешь, — её голос становится тише, но настойчивее. — Она хочет понять, где её место в этом хаосе.
А ты? Ты готов ей это объяснить?
Мои руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Она играет на моей вине, вытягивает из меня эмоции, которые я не хочу показывать.
— Ты всегда была хороша в том, чтобы переворачивать всё с ног на голову, — говорю я ровно, скрывая дрожь в голосе.
— А ты всегда был хорош в том, чтобы уходить от ответственности, — парирует она, и в её голосе появляется стальной оттенок.
Я впервые слышу подобные ноты в ее голосе.
