так еще и навалом, учитывая сына подростка…
— Гордей, — ставлю чашку перед ним, а он уже раскрыл коробку с моим любимым сан-себастьяном и еще кучей всего: — Ты узнал, кто это?
Он мрачно смотрит на меня и кивает.
— Я надеюсь у этой…— качаю головой, и вздыхаю: — Хватило ума не лезть в эту петлю?
Зарудный не успевает ответить, потому что на всю кухню раздается мелодия его звонка, и я вижу имя звонившей. Вспомнишь ведь…легка на помине.
Он хмуро смотрит в экран, отключая звук, а я резко отворачиваюсь.
— Можешь взять трубку, — отвечаю ледяным тоном: — Вдруг там важная информация.
— Я не стану, — упрямо отвечает он, оборачиваюсь на него, и изумленно мотаю головой.
Всякий раз, когда я вижу его, у меня возникает тонна вопросов, ответы на которые я, по существу, не хочу знать. А сейчас, меня просто убивает это все
— Господи, за что ты так со мной?! — поджимаю губы, я ведь знаю, что не была плохой женой, от того все происходящее еще больше ранит.
Правильно ведь говорят, это мазохизм, и черт возьми, я не хочу заниматься этим мазохизмом.
— Я…прости меня, родная. Я только теперь осознаю насколько больно сделал нам обоим. И твою боль я ощущаю двукратно…Я ведь себя уничтожил, Марта. Ты — мой якорь.
— Уходи, нам лучше общаться через адвокатов или представителей… не знаю, я найду кого-нибудь,а Матвей пусть пришлет мне все, что нужно знать.
Пока я говорю его телефон вновь оживает, теперь уже уведомлением, и Гордей, мазнув глазами по экрану, тут же резко хватает его.
Вижу, что он растерян, и даже зол в какой-то степени, а когда он возвращает свой взгляд на меня, то там и вовсе некая обреченность.
— Ева в Питере…у Ольги.
Глава 22. Гордей
Телефон вибрирует на краю стола, как будто нарочно пытается привлечь внимание. Я лениво протягиваю руку, готовый увидеть очередное уведомление — служба доставки, коллеги, какая-то мелочь, не требующая ответа. Но взгляд останавливается на имени. Ольга.
Сообщение лаконичное, но обжигающее, как кипяток на коже:
«Гордей, твоя дочь здесь.
Она пришла сама. Сейчас с Пашей общается.»
Я перечитываю текст снова и снова, словно слова могут измениться, если смотреть на них достаточно долго. Ева. В Питере. У Ольги.
Моя дочь, всегда отстранённая, независимая, равнодушная к семейным драмам, вдруг оказалась в месте, которое я старался держать подальше от её жизни.
Грудь сжимается, как в тисках. Перед глазами всплывает её лицо: острые черты, взгляд с лёгкой тенью раздражения — будто мир ей что-то должен.
