Опускаюсь ниже и кусаю ее сосок, который торчит через тонкую ткань блузки.
— Твои глаза, губы. Я не вижу никого, понимаешь?
— Ты скотина, Плотников!
Выравниваюсь и снова толкаюсь. Даже через одежду все это очень остро. Она протяжно стонет.
— Ты же с ней. Тогда. И сейчас?
— Никогда после, — кусаю ее за ухо. — Ни с кем. Ни за что. Одна ты. Любимая.
Вдавливаю ее в стену, нахожу губы, целую. Прижимаю ее за талию к себе и запускаю руку в трусики. Ксюше много не надо — вся она на пределе. Пара движений пальцами и она с шумом кончает и обмякает в моих руках.
У меня болезненно стоит, но все это для нее. Она — главная.
Мы размазанные, с развороченным сердцем и остатками души, но впервые за эти дни я чувствую себя живым. Настоящим, пусть и оставленным.
Ксюша стоит молча, опустив голову мне на плечо и выравнивает дыхание. Моя рубашка в ее кулачках, как и мое сердце.
Натягиваю обратно на нее трусики, опускаю помятую юбку, заправляю в нее блузку, параллельно касаясь губами острых скул и пухлых, зацелованных губы.
Себя тоже по-быстрому привожу в порядок.
В дверь кабинета стучат.
— Кхм! Ребят, — звучит голос Громова, — это все, конечно, здорово, и не то, чтобы я куда-то торопился, но неплохо было бы обсудить детали. Или вы решили примириться?
Ксюша отталкивает меня и выходит, поднимает с пола сумочку, а после распахивает дверь и произносит Громову в лицо:
— Ни о каком примирении и речи быть не может. Все, что требуется, я подписала. И из совместно нажитого мне ничего не нужно.
И уходит, с презрением окинув Дину взглядом.
У меня запоздало загорается лампочка, лечу за своей женой. Запрыгиваю в лифт в последний момент.
— Ксюш, вернись. Поговорим нормально!
— Ты же видишь, не можем мы нормально! — произносит со слезами на глазах. — Ну какое нормально, Кир? У тебя в приемной сидит женщина, с которой ты изменил мне! Черт! Что с тобой не так, твою мать?!
Ударяет меня сумочкой в грудь, а следом прилетает хлесткая пощечина.
— Ксюш, правда. Я тупо забыл! И у меня с ней не было ничего! Вернее, было, но только в Сочи, больше нет.
— И как мне поверить в это? — хмыкает устало, и по щеке катится слеза.
— Пожалуйста, родная…
Хватаюсь за нее, но она отшатывается.
— Все это не имеет значения. Официально мы разведены. Мне ничего от тебя не нужно. Все, что было нажито за время брака, оставь себе.
— Ксюша, остановись, поговорим!
Двери лифта открываются, и она шагает в вестибюль, оборачивается:
— У меня другой мужчина, Кир, — произносит обреченно.
