— Вот как, — ёрзаю на месте, чувствую, как по спине пробегает горячая волна. — Выходит, и ты тоже планируешь открыться мне?
Он усмехается, словно моя формулировка его развеселила.
— Именно так, Марьяна, — улыбка исчезает с его губ. — Именно так.
Глава 16. Я не хотел чтобы ты...
Я не понимаю правил его игры, поэтому говорю прямо:
— Ты меня пугаешь.
В ответ он окутывает меня нечитаемым взглядом, а потом ещё более загадочно говорит:
— Ты — последний человек, которому стоит меня бояться.
— Как это? Я думала, ты меня ненавидишь.
— Ты мать моей дочери.
— Ну, пожалуй, это всё объясняет, — прячу лицо за бокалом, чтобы заодно смочить сухое горло.
— А ещё ты… — тут Артур себя останавливает, словно не хочет взболтнуть лишнего. — В тебя нет дерьма, Марьяна. И даже когда ты злишься, всё равно как открытая книга.
— Не понимаю… Ты меня сейчас оскорбить хотел или?..
— Нет, почему оскорбить? Это комплимент.
Комплимент. Это слово взмывает в воздух и окутывает меня тёплым пологом. Мягкие, даже ласковые слова я в последний раз слышала от Артура много лет назад, когда наши отцы только планировали нас свести.
С наступления беременности я не слышала от него ничего хорошего. Более того, хорошим стало нейтральное. Я была рада, когда наше общение не скатывалось к прямому конфликту.
Пауза, во время которой мысли в моей голове несутся со сверхзвуковой скоростью, наталкивает Артура на продолжение монолога:
— Ума не приложу, как у Молчанова могла родиться такая дочь, — он склоняет голову набок, словно разглядывает меня с интересом.
А я под его взглядом горю. — Разве что ты пошла в мать.
«Такая дочь» — меня прошибает горячей испариной, когда я думаю о значении этого словосочетания и смысле, который в него вложил Грозовой.
— Я в маму, да, — еле выталкиваю.
— Получается, я единственный мужик на этом свете, которому повезло с тёщей, — пока говорит одно, Артур выглядит так, словно думает о совсем другом.
Словно в его мыслях мы сейчас не в ресторане и вовсе не говорим про мою мать.
— Получается, что так.
Моя мать замечательная женщина, которой не повезло родить от такого урода, как мой отец, — слова сами срываются с языка. — Извиняюсь за свой французский.
— Не извиняйся, — Грозовой наклоняет свой корпус ближе к столу, сокращая этим расстояние между нами. — Мой отец тоже урод, — спокойно произносит он. — И знаешь... — вдруг говорит Артур, и я понимаю, что сейчас настанет откровение, — даже то, что он умирает, не изменило моего мнения.
Безумно мрачно подытоживает он.
