— Зачем? — на автомате делаю, что сказано, а он берёт и… расстёгивает застёжку моего бюстгалтера!
С трудом успеваю прижать бельё руками к груди, чтобы не сползло.
— Игнатьев! — рявкаю на него.
— Не поворачивайся, — слышу тихое и хриплое. — Иди в душ. Тебе было бы больно дотягиваться самой.
Раздаются торопливые шаги, хлопает дверь, и я выдыхаю. Вот ведь… Доиграемся мы. Как пить дать доиграемся. Причём безо всяких врачей и пациенток.
Помыться, хоть и не без проклятий и постанываний, мне удаётся довольно быстро, и я действительно ложусь, устраиваясь на подушках повыше.
В полусидячем положении не так больно.
— Ягнёночек, — раздаётся из-за двери, стоит мне устроиться, — я вхожу и очень надеюсь, что ты одета.
— Нормальные люди не уведомляют, а спрашивают, — выговариваю появившемуся в комнате хирургу.
— Для начала, с чего ты взяла, что я нормальный? — он подходит к постели и ставит на тумбочку поднос с едой, а сам садится с краю. — Моя психика уже и так слегка пошатнулась с тобой рядом.
— Хочешь сказать, если бы увидел меня голой, то совсем бы крыша уехала? — хмыкаю скептически.
— Ягнёночек, давай не развивать эту тему, а? — умоляюще говорит Даниил. — Я ещё с твоего раздевания не отошёл. Поешь лучше.
— Спасибо, — растроганно улыбаюсь. — Не помню, чтобы за мной кто-то так ухаживал.
— Знаешь, я бы, честно говоря, предпочёл дарить тебе цветы и водить по ресторанам, а не осматривать твои гематомы, — укоризненно качает головой хирург. — Но у нас с тобой всё не как у людей.
— Есть такое дело, — сую в рот первую вилку какого-то сложного тёплого салата и закатываю глаза.
— М-м-м, божественно! Ты что, сам это приготовил?!
— Мог бы, — ухмыляется он, — но за меня это уже сделала доставка одного ресторана.
— А ты ел? — спрашиваю невнятно.
— Не разговаривай с набитым ртом, — грозит мне пальцем Даниил. — И чему тебя мама учила?
У меня вдруг портится настроение. Мама. Точно. Я ведь последний раз звонила ей пару недель назад. Она так до сих пор и не в курсе ни моего развода, ни прочих проблем… Помощи и поддержки от неё всё равно не дождёшься, а нотаций будет вагон и маленькая тележка.
— Что я такого сказал? — слышу удивлённое.
— Ничего, — качаю головой, ковыряясь в тарелке. — Вспомнила, что матери давно не звонила.
Ловлю на себе пристальный взгляд, но мужчина не задаёт вопросов. А мне неожиданно хочется с ним поделиться.
— Мама никогда меня не одобряла, — дёргаю плечом, отвожу глаза. — Я всегда всё делала не так. Или можно было лучше.
