Еще совсем недавно, мне казалось, что на моем небе навсегда погасли звезды, а важный орган в грудной клетке остановился, словно у него сломалась механизм. Выдрать бы его, выбросить и заменить на новый, да жаль, подобной магией не обладаю. Но за невыносимо долгие месяцы я кое-как склеила себя и научилась жить заново. Та Тая, названная в честь бабушки, навсегда канула в лето. Больше мы с ней незнакомы.
– Ладно, проехали, – благоразумно отмахивается Кошкина. – Только не говори, что тебя пригласили в «Жизнь». Потому что, если да, то, клянусь, я страшно обзавидуюсь и наведу на тебя порчу.
В ответ я смеюсь на такую реакцию лучшей подруги, а потом качаю головой.
– Не наведешь, ты слишком сильно любишь меня. Да и кто с тобой еще уживется в этой квартире кроме?
– Аргумент, – поджимает губы Люба.
Да, после выпуска мы были не в силах расстаться, а потому решили вскладчину снять квартиру где-нибудь в спальном районе столицы. И нам невероятно повезло найти замечательную двушку на северо-западе Москвы всего в минуте ходьбы от конечной станции метро.
Люба заняла гостиную, где располагается большой раскладной диван и выход на просторный балкон, а мне досталась отдельная спальня. Иногда ночами, когда никто не видит, именно в этой скромной комнатушке я утыкалась в подушку и лила горькие крокодильи слезы. А еще с недавних пор, Новый год стал для меня нелюбимым праздником, ведь именно тридцать первого я в очередной раз испытала каково это – когда ты просто бестолковая игрушка. Сама виновата, знаю, и от этого еще больше обидно и горестно.
Работу по специальности мы нашли сразу, правда должности наши пока были не ахти какими, да и платили не так, чтобы много. Но мы старались изо всех сил, а еще подрабатывали в свободное время. Люба занималась репетиторством: натаскивала уже взрослого семнадцатилетнего парня к поступлению на журфак. Сначала она плевалась от такой занятости, а потом стихла. Когда же я спросила, почему она сменила гнев на милость, Кошкина только отмахнулась и пробухтела что-то невнятное.
И только много позже я заметила, что она медитирует на смазанную, без особой резкости фотографию какого-то бородатого мужика.
– Кто это? – прямо спросила я.
– Отец моего ученика, – честно призналась Кошкина и зажмурилась, зная, что я прямо здесь и сейчас устрою ей разгон до сотни за две секунды.
– А мать этого ученика где?
– Умерла, Тай.
– Ладно, живи, – выдохнула я зарождающуюся ярость и потопала в свою комнату, где меня ждала подработка.
