Он снова катился, стрелял. А враги перебежками шли вперед, врывались в распахнутые клетки, залегали за порогом, вели огонь. До них уже рукой подать… Поднялся Ицхак, но, вместо того чтобы бежать и снова залечь, бил, прижав приклад к плечу, яростно ругался на иврите. Пули перебили ему колени. Еще одна, с секундной задержкой, попала точно в грудь. К нему помчался Януш Ковальский, чтобы отхватить себе очередной карабин. Кретин, и этот решил покрасоваться в полный рост! Иван вскочил с каким-то диким ревом, повалился на него, прижал к полу.
Рой пуль пронесся над головой.
— Януш, идиот, что ты делаешь?!
— Кто это?.. А, это ты, безымянный приятель… — У парня безумно вращались глаза, и когда Иван скатился с него, он лихорадочно начал себя ощупывать — не подхватил ли шальную пулю.
— Януш, отползай к выходу… Живо отползай, нам не продержаться!.. Да не вздумай в полный рост вставать…"
"Перебегали темные фигуры, накапливались, стреляли с корточек. Из еврейских боевиков никто не выжил. Но кто-то лежал на стороне беглецов у раскрытой клетки, методично выстреливал пулю за пулей.
Вот сорвался один из атакующих — в героя решил сыграть. Или нервы сдали у человека! С истошным криком он бросился вперед, перепрыгивая через тела и стреляя на бегу короткими очередями. Иван привстал — он мог его сбить, как кеглю, одной пулей. Но удручающий щелчок при нажатии спускового крючка — твою-то мать! Патроны считать надо! Бегущий захохотал — он все видел. А Ивана словно кипятком ошпарило, каждой клеткой почувствовал, что сейчас его убьют! Уже давит, гад, на спусковой крючок, ударит в упор… Поздно откатываться.
Прицельный выстрел со стороны раскрытой камеры — мужик еще не умер, — и охранник запнулся, рухнул носом в пол — в полуметре от окаменевшего Ивана. Тот вышел из ступора, повалился на бок, извернулся. Мужик в камере дергал затвор. Невысокий, стриженный бобриком, с большими оттопыренными ушами…
— Уходите, я их задержу! — крикнул он по-польски с каким-то странным акцентом.
«А ведь этот субъект тебе жизнь спас, — мелькнула мысль.
— Надолго ли?» Еще ворочался живой Ковальский, испускал безвредные польские ругательства, полз к выходу. Проняло парня, и обороняться стало нечем… А на другом конце растянутого подвального помещения не было ничего хорошего. Пальба утратила интенсивность, но воздух как-то подозрительно подрагивал. Сейчас пойдут… Сердце сжалось. Стоп! Что там выпало из подсумка мертвого еврейского бойца? Странно, что он подумал об этом именно сейчас.
