Анна пыталась вылечить больную, заразилась сама, господь дал ей Средство… я поискала: да, баллада в точности повторяла историю из Книги Откровений и Заповедей. Но что дальше? Средство утеряно…
Мне разрешат забрать ненадолго свитки? У кого бы спросить, или, может, есть копии? В церкви должен быть священник, так где же он?
— Эй? — позвала я. — Святой отец?
Или он тут вовсе не святой отец, а называется как-то иначе. Но кардинал есть кардинал…
Где-то скрипнула дверь. Где-то справа, я повернула голову, так и не выпустив свитки из рук.
Это «где-то» — спрятано в тени, я сразу не рассмотрела, свечи выставлены на уступе, а под уступом скрывается нечто вроде исповедален. Там кто-то есть?
— Святой отче! Можно, я возьму почитать Книгу?
И опять: как-то иначе надо было спросить. Но память тела Маризы давала сбой. Физически я помнила больше, касалось бы это книксенов или переваривания той дряни, которой меня кормили, а психика — психика тоже была местами гормонально-плаксивая. Лучше бы я хоть как-то помнила тот язык, который в эту девицу вбивали, и молитвы, чем приседания.
Нет, это точно был не священник. Невысокого роста, какой-то послушник? Может быть, здесь живет Квазимодо, уродливый стеснительный звонарь, и поэтому он скрывается от меня?
— Погоди, постой! Я не причиню тебе вред!
К обычным… назову их теперь уже так, «обычные», платьям я успела привыкнуть. Притерпеться, притереться. А эта пышная несуразность путалась кучей юбок в ногах. Так что когда я подошла к плотно закрытой двери, она была уже, собственно, плотно закрытой.
Прилично ли стучаться в плотно закрытую дверь исповедальни?
— Открой мне, пожалуйста. Я хочу кое-что попросить.
Глава двадцатая
Тварь я дрожащая или право имею? Великолепный вопрос, потому что я снова тычу своим уставом в чужом мне монастыре. И только что я отделалась легким испугом, так зачем я делаю это еще раз?
Что меня тянет? Куда проще взять свитки, никто ведь не видит, и уйти, а потом их вернуть. Какая сила заставляет меня стучаться в дверь?
Я похолодела.
Да, мне не удалось избежать печальных нескольких лет с сорока трех до сорока восьми. Печальных не потому, что «увядает женская красота» — чушь и глупость. Гормоны, все они, родимые, и, несмотря на моего прекрасного эндокринолога, нет-нет да и прорывались истеричные нотки и в голосе, и в поступках. Бедные подростки, думала я тогда, ведь это я понимала, что происходит, и стремилась облегчить себе существование.
