Несмотря на осень, с погодой нам повезло, в воздухе уверенно держится градусов двадцать пять. Озеро прозрачное, значительно теплее впадающей в него речушки. Егор заплывает на середину, встает в полный рост, вода едва достает ему до груди.
— Ну же! — кричит он.
— У нас даже полотенец нет!
— Не будь занудой! — он брызгает в меня водой, и хотя капли физически не в состоянии долететь с такого расстояния, визжу и отпрыгиваю. А затем… да к черту все! Хочется ли мне этого? О да! Еще как. Так чего ломаться? Оглядевшись и убедившись, что поблизости по- прежнему только лошади да белки с ежиками, я торопливо снимаю с себя одежду, аккуратно складываю стопочкой.
Затем под одобрительный оглушительный свист Егора — все-то он может и умеет — стягиваю белье, прячу его в рукав кофточки, и, соорудив из косы шишку на макушке, очень медленно и осторожно захожу в воду.
Он ждет. Глядит на меня, не отрываясь. Не подгоняет. Просто молча стоит, пока привыкаю и настраиваюсь. Это длится несколько минут, после чего, наконец, решаюсь и плыву.
Не так ужасно, как можно было себе представить. Терпимо.
Доплываю до Математика, скольжу ладонями по его горячему телу, а он в ответ обнимает меня. Мои зубы стучат так громко, что внятно говорить невозможно в принципе, тут покорителю «выдр в тундре» не совладать с речью, куда уж мне! Замечаю, что его губы тоже посиневшие. Мы оба улыбаемся, отбивая челюстями замысловатые ритмы. Неуклюже целуемся, стукаясь зубами. Я обвиваю его бедра ногами, щипаю ягодицы.
Нам обоим безумно холодно. И хорошо.
— О, я голая, а у тебя едва стоит, — нащупываю его под водой. Озерский смеется.
— Я вообще удивлен хоть какой-то реакции в нечеловеческих, абсолютно не приспособленных для размножения температурных условиях.
Закатываю глаза. Замерз, а все равно выпендривается.
— Я от тебя без ума, — говорю ему невнятно. Он пытается разобрать слова, не может. — Выдры в тундре, блин!
Снова целуемся, а после посылаем романтику к черту и с дикими воплями пулей вылетаем на берег, сжимаясь от адского холода, растирая плечи и бока, покрывшиеся мурашками.
— Псих, мы заболеем! — ругаюсь я, дрожа всем телом. Он протягивает мне свою футболку, которой я поспешно обтираюсь, превратив ее в мокрую тряпку. Натягиваю трусы, штаны, сверху кофту. Егор отжимает свою майку и по возможности обтирается ею, после чего тоже одевается. Его джинсы с трудом налезают на еще мокрое тело. Озерского бьет крупная дрожь.
