Разглядываю на полог.
После восстанавливающего зелья у меня слишком много энергии, чтобы отдыхать. Поэтому прохожусь по комнате и устраиваюсь за стол.
Буду учиться телекинезу – он такие невероятные возможности даёт! Просто неописуемые!
Единственное, что мешает сосредоточиться на деле – воспоминания.
Как ни стараюсь концентрироваться на собственной силе и обрывке бумажки, который я должна толкнуть невидимыми щупальцами, мысли возвращаются к танцу с Санаду, к нашему головокружительному бегу через город.
Это было потрясающе! Незабываемо! Слишком волнующе!
Об этом невозможно не думать, потому что хочется снова и снова переживать самые восхитительные моменты.
***
Санаду телепортируется туда, где его искать не догадаются – в собственный дворец: все же знают, что ему там скучно и слишком много сенешаля.
В тайную уютную комнату на вершине самой высокой башни – в это царство односторонних окон по периметру шестигранного пространства, сейчас пронизанных насыщенно-золотым солнечным светом.
Обитель шёлковых пёстрых обоев, стеллажей с изящными вещичками и запасами драконьего огненного, расписными ширмами, столиком и уютным креслом, со стопками книг, со сваленными в углу музыкальными инструментами и плотными листами с карандашами и красками, которые Санаду не хватило терпения освоить: если музыкальные инструменты благодаря чувству ритма и упорству со временем даются, то к живописи и графике подобрать ключик пока не удаётся.
Зажмурившись, Санаду ничком валится на шёлковое покрывало кровати, в россыпь подушек под тёмным пологом с вышитыми звёздами.
Тяжко вздыхает и загребает подушки руками, накрывая голову. Драконье огненное ещё пылает в его мозгу, не давая толком сосредоточиться, смешивая мысли и образы. Позволяя не ужасаться тому, что он едва не столкнулся с Марой.
Разминулся с ней буквально на несколько сотен метров.
Ускользнул.
Успел.
И насыщенный магией алкоголь снова помогает пригасить влияние крови Мары. Это пламенное персональное спасение.
Яд против яда.
Спрятавшись под подушками, Санаду вновь проваливается в сон. Он не шевелится и почти не дышит. Единственное очевидное движение здесь – перемещение теней от простенков между окнами. Насыщенно-золотой свет солнца тускнеет, перерождаясь в алый.
И только когда алый сменяется багрянцем с фиолетовым оттенком, Санаду распахивает глаза. С минуту лежит, восстанавливая в памяти события дня. И хмыкает, признавая, что неплохо повеселился.
