И требует изоляции территории, чтобы терять белку с чувством, с толком, с расстановкой, не отвлекаясь на всякие внешние факторы, – Санаду косится на матерящегося кота, цепляющегося за крону дерева. – А некоторые хвостатые всё удовольствие портят. Вот как здесь жить?
Картинно вздохнув, Санаду качает головой. Я улыбаюсь: значит, Марк Аврелий где-то здесь, и если Санаду так серьёзно ищет – найдём!
Воодушевлённая, забегаю в общежитие. Волк остаётся на пороге здания, а Санаду шагает за мной:
– Надо найти вещь, с которой Марк Антоний больше всего контактировал, а вы её трогали поменьше: у оборотней не такой чуткий нюх, как у собак.
Бывают таланты, но, боюсь, все они сейчас заняты Шаантарэном.
Надежда настолько повышает настроение, что я фыркаю, вспоминая кошачьи метания. Быстро миную коридор и в комнате прямиком направляюсь к домикам Марка Аврелия: туда он себе подстилочек натаскал.
Поднимаю яркую цветную крышу с книжного домика.
На подстилке из перьев, платков и чулок, лапкам кверху и вывалив язык из приоткрытого рта, лежит Марк Аврелий.
– Выглядит так, как будто он умер.
От голоса Санаду над ухом я дёргаюсь, и он снова обхватывает меня за талию, удерживая от резких движений.
– Спокойно, – просит Санаду, а я… э-э…
Не понимаю.
– Но как? – только и могу спросить я. – Как? Как он здесь оказался?
Марк Аврелий во сне дёргает лапкой.
Миленький мой маленький бельчонок, здесь, живой! Протягиваю руки, касаюсь малюсеньких лапок. Коготочки тёплые, как и почти скрытые мехом подушечки.
Причмокнув, Марк Аврелий втягивает язык и прикрывает рот.
– В открытое окно залез, – отпустив мою талию, Санаду указывает на створку (странно, вроде я оставляла её закрытой) и отступает на шаг. – Значит, так, дорогая Клеопатра. Ваша белка разгромила мой кабинет. Уничтожила ценные документы. Контрольные менталистов опять же.
– А вы не хотели их проверять, – отмахиваюсь я.
– Но должен был. Как вы собираетесь расплачиваться за устроенный беспорядок, возмещать ущерб? В том числе моральный.
Пару секунд жду, что Санаду засмеётся. Глаза-то у него весёлые. Но лицо остаётся серьёзным.
– В бродячем цирке бы вы вам выступать с вашими лицедейскими талантами, – вздыхаю я. – А не Академией управлять.
Глаза Санаду темнеют сильнее, приобретая какую-то особенную глубину и пронизтельность, но он моргает, и это впечатление исчезает.
– Значит так, Клеопатра, – Санаду поднимает взгляд к потолку и стучит пальцем по подбородку, изображая задумчивость.
