Она кокетливо взяла свою чашку в руки и уже поднесла к губам, как грохнула, распахнувшись, дверь. В комнату влетел горгул.
Точнее, это был клубок синего огня в форме горгула.
Дыша пламенем, он подлетел к нашему столику, схватил чайник с «любовной водой» и присосался к его узкому горлышку! Онемев, я смотрела, как он жадными глотками опустошает его…
Ёк-макарёк! Ну что он, как Беар Гриллс, тянет в рот всякую гадость!
У Хармса глаза из орбит вылезли. От зелья ему стало только хуже. Пламя взвилось к потолку, словно беднягу керосином облили.
— Ты что творишь! — взвыл очнувшийся Эдик. — Злат, укроти огонь, ты же можешь!
А я что? Я ничего! Сама растерялась.
С третьей попытки сообразила, что нужно делать. Управлять огнем у меня уже получалось, правда, до этого я тренировалась на маленьком огненном шаре, а не на целом горгуле.
Но пальцы сами сплели заклинание и набросили на Хармса голубоватую магическую сеть.
Языки пламени взвились в последний раз, лизнули потолок и пропали, оставив после себя пятно копоти.
— Ты как? — бросилась я к горгулу.
Тот стоял очумевший, измазанный в саже, ежик волос торчал дыбом, а в глазах застыло недоумение.
Кажется, мой друг слегка в шоке.
— Пить! — прохрипел он, ища взглядом воду.
— Ой, а что это с ним? — русалка боязливо отпрянула. — Эй, красавчик, кто тебя так?
Хармс издал нечленораздельное мычание.
— Знаешь что, чай отменяется. У меня возникли срочные дела! — недолго думая, я вытолкала Мариссу за дверь.
Сирена от любопытства чуть шею себе не свернула.
Эльвар потопал следом за ней, на прощание сжав обе руки в крепкий замок и показав мне жест всех миров и народов: держись, братан!
— Кто это тебе такую свинью подложил? — спросила я Хармса, когда тот немного очухался и смог говорить.
— Дроу треклятый! — рыкнул друг, стискивая зубы. — Вздумалось ему с асуром практиковать огненную магию.
— И как успехи?
— А ты не видел?
Я внимательнее присмотрелась к другу. Глаза у него подозрительно блестели.
Первый шок уже прошел, он успел умыться и привести одежду в порядок, но странное выражение на лице никак не вязалось с произошедшим.
— А ты себя нормально чувствуешь? — поинтересовалась у него как бы между прочим.
Хармс нахмурился.
— Великолепно! — буркнул со злостью. — Лучше и не бывает!
— А в любви никому признаться не хочешь?
Он замер, впившись в меня напряженным взглядом. На его лице отразилось изумление, переходящее в испуг, а потом в смирение.
