Не отталкивай. Я готов играть по твоим правилам, столько, сколько тебе будет необходимо. Мне нужен всего один шанс. Если я обману твое доверие — больше не потревожу никогда.
У меня в груди болит от его слов.
Дать шанс? Может он правда что-то понял? Может у нас еще есть будущее?
Но ведь если он предаст еще раз…
— Что я по-твоему должна делать? — тихо выдавливаю.
— Ничего. Я все сделаю сам, — он обнимает меня.
Не отталкиваю. Не дышу.
— Что ты хочешь на завтрак? — спрашивает на ушко.
Только сейчас понимаю, что я впервые за долгое время проснулась не от тошноты.
Но при упоминании еды, ощутила легкий позыв:
— Пока ничего не хочу.
— Значит позавтракаем позже. Одевайся и пойдем прогуляемся.
Он выскакивает из кровати и принимается натягивать брюки. А я так и сижу, оставшись без его тепла. Удивленно изучаю своего мужа в рассветных лучах.
Может это гормоны со мной злую шутку играют. Но сейчас мне действительно хочется, — до слез хочется! — поверить ему. Тогда я смогу остаться со своим любимым предателем.
А у моей дочки будет полноценная семья. Папа…
— Не хочешь гулять?
— Хочу, — спохватываюсь и вылезаю из кровати.
Уже через четверть часа мы идем с Германом по спящему поселку.
Утро довольно зябкое. Я кутаюсь в тонкий кардиган. Он, заметив это, снимает с себя ветровку, которую обычно надевает на утренние пробежки. Завернув меня в нее, приобнимает за плечи.
Не сопротивляюсь. Хочу узнать, что будет дальше.
— Ты замерзнешь, — говорю тихо.
Вместо ответа, он обнимает меня сильнее:
— Я правда не представляю, что я должен сделать, чтобы ты меня простила.
Я перебрал тысячи вариантов у себя в голове и понимаю, что все они не подходят для тебя.
— Для меня? — непроизвольно воспринимаю в штыки.
— Да, именно для тебя. Ведь ты отличаешься от всех известных мне женщин…
Вздрагиваю, когда он снова заводит речь о своих бабах. Герман останавливается и разворачивает меня к себе лицом:
— В этом и вся проблема. Ты отличаешься от того шаблона, к которому я привык за долгие годы, малыш.
Мое прошлое не стереть, не выкинуть. И именно из-за этого своего «богатого» опыта я не разглядел тебя. Вернее, разглядел. Но ты с самого начала слишком выбивалась из привычного мне образца. Чистая, невинная, бескорыстная. Мне казалось, что такими искренними к мужчинам могут быть разве что близкие родственницы, типа сестры.
Меня снова дергает.
— Прости за это, — продолжает Герман. — Я пытаюсь объясниться, и снова делаю тебе больно.
— Продолжай, — уверенно говорю.
