От того и контролировать свой язык не выходит:
— Ты очень красивая, малышка.
— С каких это пор? — икает от моего неожиданного откровения."
"— Всегда, — пожимаю плечами. — Я говорил только о возрасте и моих личных предпочтениях. Но я всегда считал тебя красивой. А предпочтениям, оказывается, свойственно меняться.
— Хочешь сказать, я уже не такая маленькая, как неделю назад?! «Какой мужик в твоем возрасте, без извращенных отклонений, увидит во мне женщину?» — цитирует она мои опрометчивые слова.
— Забыл уже?! — заводится новой истерикой. — Ты дядька взрослый, а я малышка, которая не подходит для твоей активной половой жизни!
— Все правильно, — киваю. — Ты все такая же малышка. А я дядька. И ты не подходишь для моих пристрастий и темперамента по элементарным доводам здравого смысла и морали. Ну не готов я был перешагнуть через свою адекватность и делать что-то нехорошее и неприличное с таким ангелом как ты. Это же противоестественно, неправильно, будто я маньяк какой-то…
— Прекрасно! — вопит с надрывом мне в лицо.
— Так вот и отправляйся к своим потаскухам, с которыми готов, не чувствуя себя маньяком!
Дергается. Хочет уйти.
Сжимаю ладонями ее тонкую талию:
— Теперь поздно.
— Что поздно?!
— Я уже переступил свою адекватность. Может я и правда больной на всю голову, но я хочу тебя.
Открывает рот. Тут же закрывает. В шоке отводит взгляд:
— Это больше не мои проблемы! Я тебе больше не жена!
— Мы оба знаем, что это ложь, — начинаю заводиться.
— Это не ложь, а вопрос времени, — с вызовом смотрит на меня. — Но к моему телу ты больше не прикоснешься, — и слова звучат как вызов. — Так что отпусти меня. Я сегодня еще рассчитываю найти кого-то, кому отдам то, чего ты не оценил…
Отталкивает меня и слезает с раковины, наплевав на свои босые ноги. Протискивается к двери. Поддаюсь только потому что чувствую, как перестаю себя контролировать.
Во мне закипает бешенство, порожденное ее последней фразой.
— Ты не можешь никому отдать то, что принадлежит мне, — угрожающе предупреждаю, возвышаясь над ней.
— Да пойми ты, не принадлежит, — цедит она сухо, со злостью поднимая на меня глаза. — Больше не принадлежит, Герман! Мое тело — только мое, — назло скидывает мой пиджак, обнажая острые плечики, возвращает его мне, собирает свои волосы обратно в хвост.
