Белокурый светлоглазый детина – действительно, по нашим ориентировкам не проходил. Лицо спокойное – пулю явно получил неожиданно и не успел ничего понять…
– Врачи сказали, лет около тридцати, – продолжал Гармаш. – Одежонка гражданская, причем все не по росту, великоватое, и ботинки тоже. На руке хорошие часы, немецкие. По карманам – почти ничего: портсигар серебряный, немецкий, спички, перочинный ножичек немецкого производства, а в левом внутреннем – «вальтер» П-38, только не армейский, а с укороченным стволом, такие гестапо пользует.
Документов никаких. Физической работой явно не занимался. А вот это самое интересное, под левой подмышкой у него обнаружили. Уж тебе-то не нужно объяснять, что это такое?
– Ну да, навидался, – сказал я.
Эсэсовская татуировка, группа крови. Аккуратнейше, словно бы фабричным образом исполненная буква «В» – разумеется, не русское «в», а латинское «б». По-нашему – вторая группа.
– А пуля? – спросил я.
– Пулю хирург вынул. Немецкая, семь шестьдесят пять. Стреляной гильзы не было, стрелявший ее явно подобрал.
Так что определить марку оружия невозможно, немцы такие патроны во многих использовали. Ни малейшего следочка. Наши прошлись по базару с фотографией, но никто не опознал. Те полицаи и пособники, что не сумели сбежать и попали к нам, тоже не опознали. Версия есть. Рассказать?
Я кивнул.
– Гестаповец, – сказал Гармаш. – Служил в Косачах достаточно долго, чтобы обзавестись кое-какой агентурой. Когда пришли наши, оказался в пулапке[46], но не дернул на Запад, а укрылся у одного такого агента.
Тот ему достал одежонку, какую сумел, – может, отдал что из своего. Если бы немцы его загодя оставили на нелегальном положении, обязательно озаботились бы одеждой по росту, чтобы в глаза не бросался. Ну вот… Неделю просидел тихонечко у агента, а потом тот подумал: на хрена ему, собственно говоря, такое сокровище? Если наши обнаружат – самому несдобровать: расскажи-ка, друг ситный, зачем эсэсовца прятал? Не по доброте же душевной? Ну и выходило так, что этот гестаповец был единственной ниточкой, связывавшей его с немцами, и на допросе, очень может быть, быстренько признался бы, что их связывает.
Вот и выманил в глухое вместо, шарахнул в затылок, гильзу подобрал и ушел. Свидетелей не нашлось. И ведь надежно все рассчитал, подонок! У нас к нему – никаких подходов, может, он каждый день мимо нашего отдела ходит. А если немцы вернутся – кто ему что докажет? Знать не знает, видеть не видел. Интересует это тебя?
– Да нет, – сказал я.
