Бен и Джамаль поднялись по ведущим на веранду ступеням, постояли немного на верхней. Пчела наконец приняла решение. Произвела вираж и устремилась на восток, пролетев над головами Джамаля и Бена. А Зои увидела — или знала это и раньше? — что Бен и Джамаль — это тоже пара. В своем роде. Вилл и Гарри были парой иного толка. И у пчелы имелись собственные желания. Зои держалась за прядь волос.
— Привет, ребята, — сказал Вилл. — Как дела?
— Мы видели рыбу, — ответил Джамаль.
— Правда?
Бен молча стоял в его одеревенелой добродетельности, во всей любви, которой он желал и не желал.
— Очень большую, — сказал Джамаль. — Под причалом.
— А поплавать пойти не хотите, а, братцы? — спросил Вилл.
— Годится, — ответил Джамаль.
Бен промолчал. Ушел в дом и хлопнул за собой сетчатой дверью. Из нее успело вырваться на веранду дуновение застоялого воздуха, полное запахов дома. Вилл взглянул на Гарри. Забавный парнишка, верно?
Джамаль подошел к Зои, встал, ожидая ее слов или молчания, ожидая следующей минуты ее жизни.
— Так что, рванули на пляж? — сказал Гарри.
— Мам? — произнес Джамаль.
— Идите втроем, — сказала Зои. — Я передумала, мне и здесь хорошо.
— Ты уверена?
— Целиком и полностью.
Однако Джамаль не сдвинулся с места, и Зои мягко шлепнула его по спине.
— Иди, — сказала она.
— Ты хочешь, чтобы я пошел поплавать?
— Да, я хочу, чтобы ты пошел поплавать.
— Ладно.
— Ладно.
Она осталась сидеть в кресле, Вилл, Гарри и Джамаль ушли в дом, переодеться для купания. Крошечные передвижки происходили в воздухе, в нем перемежались интервалы чуть большего и чуть меньшего свечения.
Что-то накапливалось, что-то золотистое, синее, старое. Когда Джамаль, и Вилл, и Гарри вышли из дома, их сопровождал Бен, с его гладкими мышцами, в мешковатых оранжевых трусах. Вилл поцеловал Зои, остальные с ней попрощались, даром что меньше чем через час им предстояло вернуться. В последнее время с ней всегда прощались. Она смотрела им, уходящим к заливу, вслед. Ее сын, племянник, брат и любовник брата удалялись все вместе, и Зои поняла: равновесие достигнуто.
Оно здесь, в этом мгновении, — самое сердце лета. Месяцами силы созревания и распада восходили все вместе к этому мигу, к колоссальному покою, к дремотной глубине золота и синевы, не содержащей ни перемен, ни противоречий.
Потом она увидела, как проходит и это. Увидела, как появился первый ниспадающий свет, услышала первый бесконечно тихий щелчок осени. Осознала, что все это время держалась за прядь своих волос.
