— Петриус не угрожал навами, не прикрывался навами, и с ним не приехал ни один нав, — перечислил свои резоны шаман. — Всё вместе означает, что эрлиец работает на себя.
— У него должен быть телохранитель.
— Наверняка есть, и наверняка кто-нибудь крутой, — кивнул Авдотий. — Но здесь он не появлялся.
— Умно, — уныло протянул Мустафа. Подданные Тёмного Двора умели заботиться о своей безопасности и при отсутствии навов нанимали таких ребят, встреча с которыми с девяностопроцентной вероятностью заканчивалась похоронами.
Меркель понял причину охватившей компаньона печали и уверенно произнёс:
— Но ведь мы и сами не лыком шиты, ведь так?
— Так, — без особой радости подтвердил Джафаров.
— Уфа — наш город. — Глаза белоруса вспыхнули. — И мы имеем право знать, что здесь происходит, чтобы не допустить нарушения режима секретности.
— Всё так, но лучше бы нам при этом остаться в живых…
— Останемся, — пообещал Авдотий.
— Куда мы денемся?
* * *Марат давно привык думать о себе как об особенном, можно даже сказать, избранном человеке, способном видеть невидимое. И не только видеть, но и передавать его другим… Но не словами — музыкой.
И совершенно не грустил от того, что его рассказы не понимают, а музыку отвергают — ведь не всем дано услышать Избранного. Он усмехался, вспоминая известное изречение о том, что гениальность и помешательство всегда бродят рядом, и стоически воспринимал критику своих странных произведений: десяток сонат, целая связка пьес и настоящая симфония, правда, незаконченная…
А впрочем, помешательство, сумасшествие, шизофрения… это всё не те слова.
Это жалкие попытки обозначить то, что рядовой разум постичь не в силах, блуждая по самой поверхности и не умея заглянуть вглубь. И здесь, на поверхности, этот рядовой разум, ясное дело, видит тех, кто, не справившись с призраками, потерял себя и приобрёл клеймо психа.
Но они и вправду дураки, раз подставились так. А умные…
Умные молчат.
Стало быть, сумасшедший — не тот, кого посещают видения, а тот, кто горланит об этом вслух.
Видения! Да, Марат мог бы рассказать о них столько, что хватило бы на собрание сочинений, да некому… И он молчал.
Хотя иногда это было невероятно трудно.
