На краю стола лежала треуголка, поверх которой покоилась шпага с позолоченным эфесом. Хозяин треуголки и шпаги – невысокий, склонный к полноте человек в белых, не первой свежести, лосинах, коротком зеленом сюртуке и высоких ботфортах – стоял между камином и столом, скрестив на груди руки. Этот человек повелевал значительной частью мира, его имя приводило в трепет королей, шейхов и военачальников многих государств. Звали его Наполеон Бонапарт. Невидящим взором он уставился на танцующие языки пламени. Лицо и руки обжигал жар камина, а спину леденил пронизывающий холод, которым, казалось, была пропитана комната.
Начальник Специального бюро при Генеральном штабе французской армии, бригадный генерал Михаил Сокольницкий – поляк по происхождению, стоял сзади и докладывал широкой, обтянутой зеленым сукном спине.
– Сегодня отмечено восемь пожаров. Причины самые различные: небрежность хозяев, спасающихся от холодов, чаще – неосторожное обращение с огнем мародеров, которые грабят брошенные дома, кстати, наши солдаты тоже грешат этим…
– Расстреливать! – сказал камину император.
– Особенно опасны умышленные поджоги, совершаемые так называемыми «партизанами», деятельность которых направлена против нашей армии, – продолжил Сокольницкий.
– Тем более расстреливать! – произнес Наполеон. – Но при полной доказанности злонамеренности подобных действий. Нам не следует вызывать недовольство местного населения…
– Серьезное недовольство вызывает команда генерала Годе, которая собирает в палатах Кремля и церквях золотую и серебряную утварь, подсвечники, оклады икон, ювелирные изделия… Они сняли даже позолоченный крест с колокольни Ивана Великого, что вызвало крайне неблагоприятный резонанс…
– Война должна кормить сама себя, – глухо сказал император.
– Генерал Годе собирает трофеи по моему приказу…
Сокольницкий осекся.
– Холодно. Морозы в середине октября. Проклятая страна. Здесь все не по правилам, все не так, как в Европе. И воюют они не по правилам, и живут не так, как все, – бормотал маленький человек, ни к кому не обращаясь.
Начальник Специального бюро стоял навытяжку и молчал. Медленно тянулись минуты, песок в часах заканчивался, так же, как и время на аудиенцию.
Наконец созерцатель огня как бы очнулся от раздумий и, сделав несколько быстрых шагов от камина, подошел к окну. Здесь он вновь замер, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу. Сквозь первые морозные узоры проступали розово-желтоватые дальние всполохи: Москва продолжала гореть.
