После курсов повышения квалификации Аристарх получил назначение в Московское управление, сразу дали комнату в семейном общежитии ОГПУ, Татьяна устроилась в «Московские ведомости».
Новый, 1927 год они встречали в общежитии, с соседями-сослуживцами. Жили тут все дружно и держались демократично: начальник следственного отдела Лавринов и замначальника секретной части Катасонов самолично выносили в длинный коридор столы, старшие оперативники Визжалов и Халябин составляли их в ряд – торец в торец, жены Татьяна и Нина накрыли разномастными скатертями, а сверху расставили бутылки с вином, водкой и коньяком; салаты и винегрет, ветчину, ролл-мопс, жареных цыплят и говяжьи котлеты… Следователь Букасов ловко откупорил спиртное и широким жестом пригласил всех к столу.
Почти все мужчины были в форме, зато женщины – в пестрых платьях из шелка и крепдешина, с ярко накрашенными губами и подведенными глазами. Такая одежда и косметика в обычных магазинах не продавались, но они получали все из спецраспределителя.
Веселились, пили за победу мировой революции, за товарищей Ленина и Сталина, за ОГПУ – грозный меч партии, за искоренение под корень врагов народа… Танцевали под патефон, пели революционные песни, снова пили, в конце Букасов затянул «Мурку», Визжалов подхватил, но опомнился и настороженно скосил глаза, однако, все было в порядке: и товарищ Лавринов пел, и товарищ Катасонов, причем с такой душой и надрывом, как ни в одной коммунистической песне… Потом запели: «Ты подошла ко мне небрежною походкой…», потом про то, как сын охраняет отца…
В общем, посидели очень хорошо и душевно, расходились под утро, когда забрезжила заря первого дня 1927 года.
Изрядно опьяневший Аристарх взял Татьяну под руку, требовательно потянул, но она мягко высвободилась:
– Подожди, я помогу Нине с Надей посуду вымыть…
Шатаясь, он дошел до своей комнаты и повалился в постель.
– А тебя совесть не мучает? – раздался чей-то голос.
– Что?! – вскинулся Аристарх. – Кто здесь?!
Угол стены протекал и покрылся плесенью. Он привык к пятнам и потекам, но сейчас они сложились в портрет: худое лицо с впалыми щеками, усики, бородка, вполне благопристойная внешность… Только разные глаза портили впечатление.
– Ты кто?!
– Иегуда из Кириафа. Первый хозяин твоего перстня.
