Разве меня можно упрекнуть, что я плохой сын? Да я за всю жизнь ни одного грубого слова матушке не сказал, всё от меня зависящее делал для семьи. Если и можно меня упрекнуть, так это в том, что у меня работа далеко от дома. И не мозолил ей глаза не просто так, а для её блага. Думаешь, я не хотел с ней больше времени проводить? Если так, то ошибаешься, матушка для меня… — его голос надломился… — Да я ж её боготворю…
— Вань, ты забыл? Я же в курсе, почему ты так поступал, — касаюсь его плеча.
— Нет, котёнок, ты заблуждаешься.
То, что мы услышали тогда в кабинете твоего отца, это лишь вершина айсберга.
— Это ты ошибаешься, мне всё известно, я подслушала твой разговор с дядей Мишей. — Решила и я быть с ним откровенной — так правильно. — Сидела в кустах, слушала вас и беззвучно плакала.
— Ты мой маленький партизан… — вновь коснулся моего лица. — Я удивлён, что в этот раз ты не принялась штурмом брать помещения, в которые входить запретил.
— Я умею на ошибках учиться, тот урок запомнила на всю жизнь.
Не полезла бы туда, ты ничего не узнал бы… До сих пор себя корю.
— Не стоит, котёнок, это обязательно случилось бы, только немного позже.
— Но знаешь, из-за твоего запрета мне неуютно… — Он тяжко вздохнул, отворачиваясь. — Вань, это не значит, что я требую или порошу мне всё рассказать — раз ты этого не делаешь, значит, есть причины.
Он вновь повернулся ко мне, медленно окинув моё лицо взглядом, словно лаская.
— Мир, я не всё могу рассказать, это не только меня касается.
Возможно, позже я поделюсь с тобой своей тайной, только уверен, она не добавит мне бонусов в твоих глазах.
— Вань, я всё смогу принять, кроме одного — убийство невинных людей.
— Ну… тогда я могу спать спокойно, от моей руки ни одни невинный не пострадал. Хотя нет… Вот спать как раз сейчас я спокойно и не могу.
— Что-то случилось? — Иван провёл по моему телу красноречивым взглядом. — Не вижу проблемы… — поднимаюсь я с лавочки и встаю напротив любимого. — Эта красота, — показывая руками на своё тело, многозначительно смотря на него, лукаво улыбаясь, — жаждет твоих прикосновений.
Глава 33
Взгляд Ивана изменился, исчезли из него ирония и ласка, и начала разгораться страсть, которая обжигала и, одновременно, манила. Дышать стало нечем, словно воздух резко стал густым. Вся моя смелость испарилась, я так же, как и раньше, робею. Он молчит, и это действует на нервы, липкий страх начинает окутывать мой разум.
