Мы сталкиваемся носами, так близко, что дыхание еще больше перехватывает. О каком вздохе речь, если я смотрю в бездну, открывшуюся в его глазах?
—Вдох, — взгляд опускается на губы, и я могу поклясться, что зрачки Белова сейчас расширились раз в десять. — Выдох. Вася, слушай меня. И все будет хорошо.
Вдыхаю, понимая, что вместе с воздухом в моих легких обосновывается аромат загорелой кожи Рустама, смешанный с мужским одеколоном. Ядреная смесь, от которой сносит голову. Пара вдохов и выдохов, и рыдания стухают.
Откуда он знает эти методики и почему так терпелив? Удовлетворенно кивнув, парень отходит от меня и поворачивается к плите, перекладывая на тарелку яичницу.
—Умница, а теперь задавай вопросы.
Еще и мысли читает?
—Что ты конкретно решил? — задаю главный, потому что это, пожалуй, основное.
Играющие мышцы спины сведут меня с ума, но я упорно смотрю только туда и на узкую талию, поверх которой виднеются тесемки передника. Боже.
—Это имеет значение?
—Потому что решал не ты? — в который раз цепляю.
С таким отцом…самому ведь ничего не надо делать.
Лопатка с грохотом приземляется на стол, а мужские руки сжимаются в кулаки.
—Нет, малыш. Не люблю, когда мои дела приписывают отцу, я не папенькин сынок от слова совсем, и очень рекомендую тебе это запомнить, а то меня подвешивают сравнения. А когда меня что-то бесит, мне нужно выпустить пар. С тобой я буду выпускать его в горизонтальной плоскости. Понятно?
Парень поворачивается ко мне, а затем подходит и упирается руками на стол, наклоняясь ко мне близко.
И тут что-то щелкает. Мое бесконечное желание к протесту. Это была долбанная угроза в мой адрес?
—Не понятно. Какого черта ты себе позволяешь, в конце-то концов?
Вскакиваю с места и тыкаю пальцем в широкую грудь. Да кто ты такой вообще? Да как смеешь?!
—А такого, что ты моя.
Ладонь перехватывает мой палец и бережно опускает.
—Мечтай!
—Да что ты? — Рустам игриво улыбается, поигрывая мышцами. А затем меня резко подхватывают за талию и усаживают на стол, беспардонно раздвигая ноги.
Словно в прорубь окунули и подняли на высоту, где я обдуваюсь ветрами, промерзая до самого нутра.
А потом Белов грубо обрушивается на губы, одновременно скользя горячими пальцами по внутренней стороне бедра, заставляя меня вскрикнуть в его рот, который уже полностью захватил меня в плен.
Язык уверенно врывается, заставляя подчиняться, изнывать, несмотря на протест, который очень скоро сходит на нет.
