Возможно, Мякиш знал о нем нечто такое, что держало именитого вора на коротком поводке и заставляло его смотреть в рот смотрящему и послушно кивать на каждое его слово.
Любой из воров дорожил своей репутацией точно так же, как девица невинностью. Бирюк вспомнил случай, когда один из блатных – крепкий вор, специализировавшийся на угонах государственных «Волг», – был осужден за распространение порнографии. Позорная статья смыла его былой авторитет, и, как он только ни доказывал братве, что это все происки ментов, кодла в ответ только издевательски хохотала.
И даже молодые быки принялись тыкать ему в спину пальцами, словно презренному чсрнушнику…
Третьим из ближайшего окружения Мякиша был молодой вор с погонялом Распутин, отбывавший срок за «гоп-стоп». С печально известным старцем его роднили сатанинские глаза, а также то, что он мог вогнать в грех целый женский монастырь во главе с престарелой игуменьей. Он был карающим мечом Мякиша и в своем подчинении имел гвардию из сотни быков.
Мишке достаточно было шепнуть ему о ненадежности кого-либо из зеков, как распутинская банда могла буквально разорвать неблагонадежного на куски.
Блатные настороженно озирались. И хотя они принадлежали к одной братии, у которой был один отец – воровской закон и одна мать – тюрьма, но опыт их пребывания на зоне Беспалого заставлял их относиться даже друг к другу с недоверием. Каждый из них понимал, что возникшая ссора – дело семейное, а если братья бранятся, то это, как правило, ненадолго.
– Что будем делать, бродяги? – дружески поинтересовался Бирюк, и взгляд его вновь остановился на Мякише.
Станислав сидел в окружении подпаханников, и первым среди них был Грош. Свое погоняло он получил за маленький рост, но этот недостаток сполна компенсировался его необыкновенной храбростью, какая бывает только у отчаянных подростков. Грош был тем человеком, на которого Бирюк мог во всем положиться.
Он был дитя тюрьмы – в прямом и переносном смысле этого слова: мать – известная в Поволжье воровка Шурка – родила его в тюремном лазарете в надежде на амнистию.
Зона, как могла, взрастила его, где он с молоком матери впитал горький вкус неволи. Мать не пожелала отпустить его от себя, даже, когда он повзрослел и стал настоящим волчонком. Гроша побаивались: понимали, что тюрьма для него куда более родной дом, чем для каждого из них.
Другим сотоварищем Станислава был блатной по кличке Маэстро.
