Мякиш ревниво относился к вниманию, которое зеки оказывали смотрящему Ленинграда, он с досадой думал о том, что если так пойдет и дальше, то все вокруг забудут, что он направлен в эту колонию по решению сходняка.
Обидно было то, что осужденные обращались к Бирюку по поводу спорных вопросов, и он, не оглядываясь на смотрящего колонии, выполнял роль судьи.
На прошлой неделе Мякишу передали маляву из СИЗО. В ней писалось о том, что один «петух» умудрился опомоить тридцать «мужиков», и «обиженные» взывали к его милости, чтобы спор был разрешен в их пользу.
Среди запомоенных был вор Лука, которого Мякиш знал по «золотым» делам. Помнится, он тогда приказал его уничтожить, но Лука неожиданно исчез, что ж, может быть, и хорошо, что так получилось, – роль запомоенного очень подойдет к его роже.
С ответом Мякиш затягивать не стал и уже к обеду отправил в СИЗО ответ: «Вот что я вам хочу сказать: настоящие мужики опущенного должны видеть издалека, а если вы не разглядели в нем пидора, так это ваша вина.
Не мне учить вас – сначала вы должны были узнать, где он сидел, с кем кантовался, под какой статьей ходил, только после этого могли предложить ему кружку с чифирем. Каждый из вас просидел по несколько лет, а потому мне не нужно объяснять вам, что запомоенным считается всякий, кто хоть однажды прикоснулся к опущенному. Не я создавал эти законы, не мне их разрушать».
Вместе с ответом Мякиш отправил в СИЗО маляву с разъяснениями, что жильцов камеры триста восемьдесят пять следует считать запомоенными.
Лука проснулся от сильного толчка в плечо. Он открыл глаза и, щурясь на искусственный тюремный свет, зло произнес:
– Какого черта!…
В последний раз он испытал подобное пять лет назад в Новосибирской транзитной тюрьме, когда в тесную камеру надзиратели втолкнули более ста заключенных; и невозможно было сделать даже шага, чтобы не задеть соседа. Спать приходилось по очереди, менее брезгливые лежали по углам, только блатные, помня о своем высоком положении, терпеливо дожидались условленного часа и даже под страхом смерти не расположились бы на полу.
Вместе со всеми ожидал своей очереди и Лука. А когда шконка освободилась, он устало вытянул на ней зудевшие ноги, голова едва коснулась грязной засаленной подушки, как он заснул – сказалось недельное недосыпание и усталость. Раньше он чувствовал неудобства – жесткость деревянных нар, холод металлических полос шконки, но в этот раз он спал особенно крепко, как младенец в материнском чреве.
