– Мне кажется, я о нем слышал… – задумчиво произнес Бирюк.
– Теперь о Беспалом, – тихо продолжал Прокопий. – Его улыбчивому лицу не доверяй. Он сам из ваших, из воров. Из перерожденцев. В колонии держит железную дисциплину и всякого несогласного отправляет надолго в изолятор. Попал ты к нему не случайно, скорее всего, на перевоспитание. Так что будь с ним очень осторожен. Я не удивлюсь, если он постарается перетянуть тебя на свою сторону и заагитировать.
Бирюк продолжал улыбаться.
– На кого мне стоит здесь положиться?
– Могу назвать только одного такого человека.
Его зовут Заки Зайдулла, погоняло у него Мулла. Татарин. Человека, более преданного воровской идее, чем он, ты, ручаюсь, не встречал. Можешь быть с ним откровенен. Мулла поможет тебе.
– Понимаю, – качнул головой Бирюк."
"Он вдруг вспомнил, как исповедовался впервые. Было это лет пятнадцать назад, когда он вернулся после второй ходки. Раньше он не считал себя особенно верующим – из религиозных праздников признавал только Пасху и Рождество, да иногда ставил свечи по усопшим приятелям.
А когда досиживал срок, какая-то неведомая сила упорно толкала его покаяться. Сначала желание это было слабым и теплилось в нем маленьким огоньком, который, казалось, может в любой момент погаснуть. Но с каждым днем жажда покаяния все более набирала силу. Ему вспоминались и большие грехи, и случаи, когда он несправедливо обижал слабых или когда был просто не прав. Особенно болезненными были воспоминания ранней молодости, когда он гулял и вел себя с женщинами, как знаменитый Казанова.
Сколько он тогда перебрал женщин! Всех и не упомнишь… Возможно, это был один из способов самоутверждения, который позволял ему чувствовать себя настоящим мужчиной. Раскаяние было настолько сильным, что, несмотря на протесты корешей, после освобождения Бирюк сразу отправился в ближайшую церковь. Видно, лихая компания здорово напугала тогда не только сельского священника, но и всю деревню, когда туда въехала кавалькада черных «Волг», из которых повылезали вовсе не обкомовские работники.
Бирюк даже не мог представить, что в лице сельского священника найдет чуткого и вдумчивого собеседника, который не корил, не наставлял, а всего лишь советовал жить по совести. Он был старше Бирюка всего лишь на пять лет, но в его глазах была такая мудрость, как будто бы он знал секрет философского камня. Бирюк исповедовался два часа, стараясь не упустить ни одного черного эпизода в своей жизни, который лежал на его душе тяжким бременем.
