— Эй, ты чего? — озадаченно спрашивает водитель, пока я яростно обрываю лоскуты своего «зефирного» платья.
— Рассказывать всю историю нет смысла, так что слушайте лайт-версию. — Я выбрасываю в окно пригоршню розового шелка и даю себе обещание, что в следующий раз пойду замуж в платье цвета венозной крови из тяжеленого бархата, и в рубинах, как Кровавая графиня Батори. — Он сам захотел свадьбу, сам признавался в любви и сам сказал, что хочет от меня детей. А пять минут назад прислал сообщение: «Прости, я не могу».
Как вы думаете, на сколько по десяти бальной шкале меня разрывает от желания найти этого поганца и оторвать ему шары вместе с колонной?!
— На сто? — неуверенно озвучивает водитель и я щелкаю пальцами.
— Точно! Поэтому, пожалуйста, отвезите меня домой. — Я снимаю с пальца злосчастный бриллиант и кладу его в пустой стаканчик из-под кофе. — Вот, привезете жене. Она будет рада.
— Сразу бы так, — хмыкает мужичок и заводит мотор как раз перед носом разношерстной праздничной толпы наших с Червинским родственников.
Я не буду плакать.
Понятно, Червинский?!
Ни слезы из-за тебя не пророню, ни единого раза не сморщусь, и даже думать о тебе не буду.
Завтра.
А сегодня, пожалуй, наревусь."
"Глава сорок вторая: Марик
Если я что-то и знаю о себе совершенно точно, так это то, что я люблю Веру.
Правда люблю.
Но почему-то я осознаю это не в тот день, когда она приложилась коленом к моим яйцам, и не когда у нас случился первый секс и даже не в те моменты, когда умилялся, как она нянчится с младенцем-подкидышем.
Я осознаю это перед зеркалом, наряжаясь в модный костюм и дорогую рубашку.
Смотрю на того чувака в отражении и единственное, о чем хочется его спросить: слушай, парень, а ты точно готов сделать ее несчастной собственными руками? Точно хочешь, чтобы она вышла за тебя замуж, потому что ты двинулся башкой и не оставил ей выбора?
Абсолютно уверен, что она любит тебя и готова принять, как есть?
И уродливый Марк Червинский, над которым смеялись все красотки школы и универа, тычет мне под нос средний палец, злорадно усмехаясь.
Мы-то точно знаем, что он никуда не делся и все это время я только то и делал, что пытается стать хорошей стороной портрета Дориана Грея, а моя «червоточина» все это время гнила и портилась изнутри.
Я слишком сильно люблю свою адскую козочку, чтобы позволить ей мучиться с моими не выдрессированными насекомыми.
Как любит говорить Антон: «Мужика может стать мудаком, но мудак никогда не станет мужчиной».
