Вера забирает у меня малышку и начинает ворковать с ней, потому что девочка уже открыла глаза и смотрит на мою адскую козочку как мне кажется, с любопытством. Или это слишком рано для двухнедельного младенца?"
"— Завтра придется ехать за мебелью, — говорит Вера, распеленывая девочку.
Когда моих ноздрей касается знакомый «аромат», я ретируюсь в дальний угол комнаты.
Вера быстро снимает подгузник, вытирает девочку салфетками и заявляет:
— Вынеси это в мусор, Червинский.
— Ты издеваешься? Я лучше поцелую Чужого, чем притронусь… к этому.
Вера вздыхает, быстро заканчивает с Лизой и передает мне девочку, чтобы через секунду подсунуть под нос грязный детский подгузник. Наверное, когда святой Сульпиций плевал на Сатану[1], у последнего было такое же жалкое и полное отчаяния лицо, как у меня сейчас.
— Червинский, завтра я поеду покупать малышке кроватку и прочую мебель, а ты останешься здесь, потому что кто-то должен присматривать за мамашей, чтобы она не натворила дел. И тебе придется переодевать девочку самому.
Я, знаешь ли, сомневаюсь, что она умеет это делать.
— Ну как-то же она справлялась с ней пару недель, — неуверенно говорю я.
— Ты забываешь о Наташе.
— Я вообще не думаю, что она существует.
Вера забирает ребенка и теснит меня к выходу, посмеиваясь над тем, что я несу подгузник перед собой на вытянутой руке.
— Знаешь что, адская козочка, — я переступаю порог, — не все мужчины умирают от умиления на детские… неожиданности.
А про себя добавляю, что пока совсем не уверен, что это вообще «неожиданности» моего ребенка.
Сказать, что ночь проходит плохо — значит, не сказать ничего.
Бель и девочка разместились в третьей комнате, где обычно ночуют мои друзья, когда остаются после наших холостяцких посиделок. Мы с Верой в моей спальне через стенку, и примерно через час начинается сущий кошмар, потому Лиза громко плачет, а в ответ на ее крик нет и намека на шевеление. Хорошо, что мы с Верой так вымотаны новостями и событиями прошедшего дня, что я даже не пытаюсь еще разок заявить на нее постельные права, иначе точно покрыл бы матом всех.
Кроме невинного ребенка.
Несколько минут мы просто лежим в постели, надеясь, что у мамаши все-таки проснется инстинкт. Ну или банальная совесть. А потом адская козочка все-таки выбирается из постели.
— Знаешь, я ее за хвост и на солнце вышвырну, если только это… женоподобное существо спит.
И она таки спит.
Девочка разрывается чуть ли не до красного цвета, а Бель просто спит, как ни в чем не бывало.
