А потом стал делать невозможно диссонирующие с пережитой болью вещи – нежно гладить ноги, покрывая поцелуями, погружая ее пальцы на ступнях в рот, облизывая красные всполохи в местах ударов, которые стали потихоньку светлеть – он бил больно, но не оставляя на коже следов. Эта немая сцена продолжалась с получас. Хрупкая женщина со стекающими из глаз хрустальными слезами теперь уже скорее от унижения и обиды, чем от боли, лежала на кровати, в то время, как ее экзекутор бережно ласкал ее плоть, им же изможденную.
Это не было похоже на любовь здорового человека. Это даже не было на грани садо-мазохизма, это он и был, в чистом виде… И самое ужасное и пугающее, что теперь, когда агония от ударов прошла, она снова загоралась от его действий… В паху предательски разливалось тепло, а дыхание учащалось…
Он снял с нее платье, стянул белье. Теперь она была совершенно голая. Снова его хозяйские руки на ее теле.
Его пальцы проложили дорогу вниз по ягодицам, дошли до ее клитора и аккуратно проникли внутрь, начали двигаться в ее лоне. Тело бессознательно стало откликаться на эти ритмичные движения, все более ускоряющиеся. Он руками развел ее ноги в сторону и облизал ее там, нежно, но требовательно проник языком глубже. Намеренно и умело довел ее языком почти до предела, а потом отступил, вызвав в девушке стон сожаления, слабого протеста.
Она попыталась приподняться, но он снова придавил ее к кровати своей рукой. Взял с тумбочки массажное масло. Дал ей понюхать.
– Узнаешь запах?"
"– Да, – слабый ответ на грани сознания, не своим голосом. Это был тот же самый запах, который когда – то он подарил ей. Специально изготовленный для нее… Она уже забыла о нем, духи, которыми она пользовалась все время до похищения и даже в ту пресловутую ночь, когда ее увезли в Хомр, бесследно сгинули там, среди развалин ее дома – темницы вместе с остальными вещами из ее прошлой жизни.
Он нежно размазывал масло по стройному телу, его дыхание ускорилось. Его рука по – хозяйски гладила ее ягодицы. Владе было и волнительно и приятно…
– Для каждой из них я – Бог, повелитель, хозяин, – повторил он, – а я вижу лишь тебя. Лишь ты перед моими глазами.
