По телефону в больнице им сообщили, что Лосина до сих пор не пришла в себя.
«И не факт, что придет».
Как и предсказывал Сергей, машина полиции прибыла четверть часа спустя после «скорой». На этот раз показания у них собирал другой следователь, пожилой и безразличный ко всему. Он быстро и деловито опросил всех, и уже к девяти вечера парк обезлюдел. Только обрывки красно-белой бумажной ленты болтались на ветру.
Две лампочки в люстре мелко замигали, будто дрожа.
– Прекрасно! – меланхолично одобрил Илюшин. – Давайте еще электричество отключим и погрузимся в кромешную тьму.
«Погрузимся», – подумала Маша, зацепившись за слово. Конечно, это же заводь. Темный колодец бездонных вод. Чем глубже они опускаются, тем меньше видно. Вот уже и свет понемногу гаснет.
– А ты хотел, чтобы тебе и электрика бесперебойно работала!
– Я хотел найти убийцу.
Макар все-таки встал с дивана и прошелся по комнате.
– Несомненно, Рогозина подготовила досье на всех…
– Однако распечатала только два! – подхватил Бабкин, по-прежнему следя за удаляющейся машиной.
Фары слились в один огонек и то и дело пропадали за деревьями.
– …на двух лучших бывших подруг. Что есть странность номер один.
Маша включила настольную лампу, не в силах смотреть, как то разгорается, то гаснет люстра.
– Странность номер два, – дополнила она. – Весь второй день Рогозина целенаправленно стравливала нас друг с другом. Раздала роли!
– Например, Лосиной?
– Да. Настроила и ее, и Шверник!
– К Коваль тоже подъезжала, – сообщил Бабкин.
– А Савушкиной намекнула на ее похождения в браке, – усмехнулся Макар. – Причем так тонко, что Люба не поняла, почудилось ей или нет, и мучилась от страха.
– И после этого собрала всех нас вечером, чтобы извиниться!
Макар обогнул угол стола, перемахнул через стул и остановился посреди комнаты.
– У нее был четкий план. Но мы его не понимаем.
– Похоже, уже и не поймем, – со вздохом завершил Бабкин.
Огонек такси наконец сгинул за деревьями. Слабый свет двух фонарей у входа очерчивал призрачный полукруг, но за его границами тени сливались в одну большую ночную прорубь, где изредка проплывало, вильнув хвостом, мерцающее облако.
Маша подошла, встала рядом с мужем, всматриваясь в темноту.
– Какая здесь глухая ночь…
– Шторы задернуть?
– Нет, не нужно.
Она помолчала. Затем сказала, не отрывая взгляда от едва различимой макушки старой ели, поднимающейся над парком:
– Когда ты спросил меня, зачем я еду сюда, я ответила: чтобы перестать бояться.
