В этот раз она на меня внимательно посмотрела и застыла с хлебом в руке, вытянутой над водой.
— Я?
— Да ты. У тебя красивые волосы и глаза. Я, правда, не знаю, как ты улыбаешься, но и губы у тебя тоже красивые… может у тебя нет зубов?
— Есть! — она смешно оскалилась, и я рассмеялась. В этот момент лебедь чуть подпрыгнул, махнув крыльями и выхватил из ее ладони хлеб.
— Ой! Ооооой, он у меня хлеб забрал! Ты это видела? Видела? Ааааа забрал, — она улыбалась, ее брови приподнялись вверх, на обеих щеках играли ямочки, а глаза сверкали совершенно преображая лицо.
— Наглый Чайковский.
— Чайковский?
— Да. Его так зовут.
Она бросила лебедю еще кусочек хлеба.
— А ее звали Одетта. Как в балете знаешь?
Я кивнула и почувствовала, как на глаза навернулись слезы… Девочка, которая никогда не сможет ходить любит балет.
— Я часто слушала Лебединое озеро и наблюдала за ними. Они были очень красивыми.
Я протянула руку и дотронулась до ее волос, но она отпрянула назад. В недоумении на меня посмотрела и снова на воду.
— Хотела бы я тоже плавать как он…
— Что здесь происходит?
Мы обернулись обе. И я ощутила, как вся кровь отхлынула от лица и сильно забилось сердце. Перед нами стоял Хан и держал на цепи свою тигрицу. Его пальцы с намотанными на них железными кольцами сжимали цепь и даже чуть побелели. Он смотрел на нас исподлобья тем самым жутким взглядом, которого я всегда смертельно боялась. Волосы упали ему на лицо и сквозь челку просвечивал пластырь, который я вчера наклеила. Одетый в тонкую футболку и джинсы он казался не просто огромным, а гигантским и черная кошка рядом с ним смотрелась как исчадье ада.
— Возвращайся в дом, Эрдэнэ! Сейчас же!
Он даже на нее не посмотрел. Только на меня. С такой злостью, что казалось мое сердце остановится раньше, чем последует наказание… а оно последует.
Глава 17
Сделал несколько шагов ко мне и схватил за горло всей пятерней. Настолько огромной, что казалось он зажал всю мою шею в тиски. И отступать уже поздно. Сама виновата.
— Кто тебе разрешал сюда ходить?
— Никто не запрещал, — тихо возразила и не отвела взгляд, стараясь до конца выдержать, не сломаться, не дать ему унюхать мой страх, который мелкими точечными мурашками поднимался от щиколоток вверх, заставляя каждый волосок приподняться. И с чего это я вдруг решила, что больше не боюсь его. Какая чудовищно глупая самоуверенность.
— Если мне что-то запрещено, то я хотела бы об этом знать.
Смотрит зло, страшно и молчит.
