Наверняка они больше меня видели и понимали в тот момент.
– А твой брат, он…
– Нет, – снова поняла и перебила Орловского Ева, усмехнувшись, – он не разведчик. Он дипломат и работает в одной из арабских стран, и естественно, что его семья живет с ним. То есть жила до недавних событий, – внесла уточнение Ева, чуть нахмурившись, – сейчас они в Москве.
– И двоюродные братья?
– Все в семье по-разному, но так или иначе связаны с арабским направлением политики, дипломатии и журналистики нашей страны. – И, перемолчав пару секунд, дополнила свои объяснения: – Конечно, все наши мужчины в той или иной степени вовлечены в ужасные события, которые творятся сейчас на Ближнем Востоке, и все подвергаются разной степени опасности.
Некоторые из них весьма и весьма серьезной и конкретной опасности. Те семьи, что жили вместе, эвакуированы, и сейчас все женщины и дети находятся в России. Как-то так, если коротко и не конкретно информативно.
– Понял-принял, – кивнул Павел, вынужденно соглашаясь с ее объяснением, и спросил: – Ну что, давай возвращаться, а то мы что-то далеко с тобой забрели за разговором, а уже темнеет.
– Давай, – согласилась с ним Ева и, подхватив его под локоть, прижалась к боку Павла и предложила: – Давай зажжем сегодня камин, Пал Андреич. Для уюта и красоты. За окном снег падает, темень натуральная, естественная, без проблеска светового шума, даже вон один фонарь на всю улицу, и тот не горит. Тишина и дрова пощелкивают в огне – хорошо ведь?
– Хорошо. Как есть хорошо.
Обязательно растопим, – согласился и пообещал ей Павел.
У них получился дивный вечер – тихий, невероятно уютный и какой-то странно торжественный. Они разожгли камин и, накидав на пол диванных подушек и декоративных маленьких подушечек дополнительно к ним, устроились у самого камина и долго молчали, глядя в огонь.
Ни Орловский, ни Ева более не беспокоили друг друга ни одним вопросом своих сделанных признаний и рассказов о жизни – эти темы ровно в той, допустимой степени откровенности, которую каждый из них мог себе позволить, и даже сильно сверх этого ограничения, уже были закрыты и не нуждались в деталировке и дополнениях.
Они не разговаривали, не тревожили голосами и пустой болтовней удивительной гармонии, неожиданно сложившейся между ними и вокруг тишины. Смотрели на огонь и не испытывали неуютности от своего совместного молчания, а ровно наоборот, ощущали какое-то тонкое, объединяющее их понимание и возможность тихого осмысления вдвоем.
