Тренер мой первый, Стародуб, к нему же попасть в ученики было без вариантов, он служака глубоко засекреченный, и как отцу удалось это провернуть, я до сих пор не знаю, но меня, как и каждого его ученика, «смотрели», что называется. А Юрьич и того пуще, вообще человек-загадка с такими навыками и тайным прошлым… Понятно, что и за ним приглядывали, и за мной, как за его учеником, особенно после того, как я освоил его науку.
– Получается, мы с тобой из присматриваемых граждан.
– Ну как-то так. Да и бог бы с ним, я давно забил, что ж теперь, если такой расклад в жизни выпал, – пожал плечами Павел, заглянул ей в глаза, чуть отклонившись корпусом, и усмехнулся: – Зато такую жизнь точно скучной не назовешь.
Это вам не в офисе в пасьянс поигрывать, булки отсиживая.
– Да, не в офисе, – подтвердила Ева и тихонько вздохнула.
Орловский знал только один надежный способ, как поднять женщине настроение и заставить выбросить из головы тягостные мысли.
И осуществил этот самый надежный способ, приподняв пальцами ее подбородочек, наклонившись и накрыв губы Евы своими губами.
Хотел отвлечь от тяжелых мыслей, поддержать и предаться нежной ласке, а оно как полыхнуло, как затянуло и понеслось…
…в себя они пришли ближе совсем уж к ночи.
Лежали обнявшись, обессиленно-расслабленные, испытывая дивное послевкусие отбушевавшей страсти.
Ева попыталась высвободиться из рук мужчины, прижимавшего ее к своей груди, но Орловский девушку придержал и спросил, не открывая глаз, чуть хрипловатым от только что пережитых ощущений и чувств голосом:
– Ты куда? Есть, пить или иная потребность возникла?
– Без потребностей, – похожим на его, немного севшим и ленивым от неги голосом ответила Ева.
– Просто хотела сориентироваться в пространстве на тему: где мы, что мы и сколько времени.
– Мы в моей постели, и ты такая мягонькая, как шелковая, я реально улетаю и балдею, когда тебя глажу и прижимаю к себе. А все остальное: где мы, что мы – в данный момент не имеет значения, – уверил ее Орловский.
И, чуть повозившись, устроил ее поудобней у себя под боком, да еще и второй рукой приобнял.
"
"Ева усмехнулась неожиданно выскочившей по ассоциации, непонятно из каких закромов памяти строчке песни и пропела:
– «Положи свои белые груди, Дуня, на мою раскудрявую грудь…»
Орловский хмыкнул раз, два… три и заржал, раскачивая Еву своим хохотом.
– Это ты откуда взяла? – угорал он.
– Народная песня, – обозначила принадлежность строчки фольклору Ева, – Надежда Бабкина поет.
