– И как мне кажется, – подхватила нить его рассуждений Ева, – этот обыск они не довели до конца. – И предположила: – Потому что он умер?
– Интересно, чего же он мог испугаться до такой степени, что у него разорвалось сердце? – подойдя ближе к Митричу и задумчиво всматриваясь в искаженное ужасом лицо с выпученными, остекленевшими глазами, смотревшими в потолок, спросил Павел.
– До последнего упорствовал в грехе сребролюбия и отказывался сдавать кассу? – выдвинула предположение Ева. – А когда «переговоры» не задались и явно зашли в тупик, потенциальные «партнеры» пригрозили чем-то физически страшно травмирующим?
– Вряд ли, – выказал сомнение Орловский.
– Человек, столько лет занимающийся подобного рода деятельностью, наверняка не раз сталкивался с наездами и прессингом разного рода тяжести и жесткости, всегда готов к ним и давно уже умеет разруливать подобные ситуации, вплоть до определенной суммы «отката». Тут что-то другое.
Павел перевел взгляд с жуткой гримасы, застывшей на мертвом лице, и принялся вдумчиво-изучающе осматривать комнату.
Заинтересовался раскрытой книгой, лежавшей на небольшом кофейном столике у окна, и пошел посмотреть.
А Ева, оставшаяся стоять возле тела, внимательно и тщательно проводя его визуальный осмотр, подкинула и своих сомнений в выводы Орловского:
– Как говорил один старый известный раввин: «все, что можно решить с помощью денег, – не проблемы, а убытки». По всей видимости, он влез в тему, которую привычным способом и простыми убытками было не решить.
Что побудило Еву, продолжавшую изучать взглядом одежду покойника, обратить внимание на карман надетой на нем теплой байковой клетчатой рубашки?
Что торкнуло ее? Какой-то намек? Тень воспоминания?
Нет. Нечто необъяснимое, некое наитие, еле уловимое слово, долетевшее до ее интуиции и внутреннего слуха, как выдох или шелест ветерка откуда-то… Она знала и уже умела слышать-улавливать такие вот слова-подсказки из очень далекого ниоткуда.
Ева придвинулась к Митричу еще ближе, наклонилась и медленно-осторожно просунула два пальца в карман его рубашки и, что-то точно ухватив ими, так же медленно, с максимальной осторожностью потянула этот непонятный предмет вверх… А когда вытащила сантиметров на пять и разглядела, что именно она вынимает, громко выругалась:
– Етишкина же кондрашка!
– Что случилось?! – резко развернувшись, в пару шагов, практически мгновенно оказался возле нее Орловский.
