Так про тебя ее батя говорил? — кивает в мою сторону. И восклицает: — Пиз-дец!
— Святоша, ты что, мать твою, делаешь, — говорит Дава спокойно. — В номере дети. Пистолет убери.
Савелий качает головой.
— Стой ровно, — бросает взгляд в меня. Глаза у него воспаленные, дикие. — Тебя тоже касается. Потянешься к сумке, ящику стола — я стреляю.
— Исса, — шепчу, сжимая ладони умоляюще, — родненький.
— Не передать словами, как я разочарован, — он поднимает пушку выше и делает несколько шагов по направлению к Давиду.
— Живой. Мать твою. Живой-здоровый, в блядских татуировках, как позорный уголовник! — Глаза Савелия мечутся.
Даже если он догадывался — сейчас его ломает по-настоящему. Он в шоке, и шок выливается в агрессию.
Мое сердце скачет галопом. Я бессмысленно взмахиваю руками.
— Рада, иди к детям и закрой дверь, — просит Давид.
— Дава, я…
— В комнату. Сейчас, — повторяет. Волна холода пробегает по спине. — Савелий, она уйдет и стреляй, раз решился. Не на глазах.
— Савелий, пожалуйста, — молю я.
— Я… люблю его. Я так сильно его люблю. Второй раз я не выдержу.
Савелий бросает в меня быстрый взгляд, не выпускает Давида с прицела ни на секунду.
— Они твои крестники. Не оставляй их без отца.
Святоша стирает пот со лба, подходит ближе и прижимает дуло пистолета ко лбу Давида.
— Их отец и мой друг похоронен, я множество раз молился на его могиле.
Давид прикрывает глаза на мгновение.
— Мне жаль.
— Жаль?! — он взрывается. — Я себя винил все это время! Каждый гребаный сука день я просыпался с мыслью о сделке: почему не предотвратил смерть Графа, почему допустил твое участие! Прокручивал в голове разговоры! Мать твою, я не понимал, где просчитался, что тебя аж грохнули! Дети остались на моей совести.
Я виновного искал! Хотя понимал, что сам виновен — не прикрыл, не позаботился. Полтора лярда как сквозь землю провалились! А ты, мать твою, на них рожу чинил и развлекался?! Мы вообще, были с тобой знакомы, Давид Сергеевич Литвинов?!
Давид смотрит исподлобья.
Ждет выстрела или малейшей ошибки, его руки предельно напряжены.
Никто не делает резких движений. Мы даже разговариваем медленнее, чем обычно.
Я делаю шаг к детской, и Савелий говорит:
— Стой на месте.
— Пусть она уйдет. Отпусти ее. Пожалуйста.
Савелий качает головой.
— Исса, ты мой самый лучший друг. Единственный. Пусть моя женщина и дети уйдут в безопасное место.
— Друг. Какое пустое слово в нашей большой семье, — усмехается. — Только пошевелись, Рада.
