Повышение составляло сначала три, затем пять, и, по последним данным, уже десять градусов. На берегу — ни единого признака жары, атмосферные показатели вслед за водными выбивались из нормы. А вот в глубине материка между этими морями никаких видимых колебаний температуры под землёй замечено не было…
— Десять градусов⁈ — вдруг не выдержал один из слушателей, человек в белом лабораторном халате поверх генеральского мундира. Он вскочил, вытянув шею, будто хотел заглянуть в бумаги министра. — Не может такого быть! Ни одно течение, ни один циклон…
— Валерий Арсенович, — строго оборвал его Потёмкин, даже не повернув головы, — Давайте дослушаем.
"
"Генерал шумно выдохнул и опустился обратно в кресло.
— Всё, верно, — кивнул министр, чуть дрогнув, — Ни одно течение не объясняет такую скорость и синхронность изменений. Поэтому мы, рискуя людьми, отправили несколько специалистов с оборудованием к самому дну. — Он снова замолчал, на этот раз не для эффектной паузы, а чтобы взять себя в руки. — И смею вам доложить: там всё ещё хуже.
Мы обнаружили разломы. Огромные, уходящие вглубь на километры разломы. Температура у самих трещин превышает все допустимые пределы. Это катастрофа, Ваше Величество! Такого в истории нашего мира никогда не было.
Голос министра сорвался, он закрыл папку, будто больше не хотел даже смотреть на её содержимое.
В зале снова поднялся шум. Генералы переговаривались, советники лихорадочно делали пометки, кто-то требовал карту, другие обсуждали вероятность землетрясений и подводных вулканов.
Один из астрономов что-то шептал своему соседу, гадая, не влияет ли на это фаза луны. Кто-то в глубине зала даже пробормотал про «магическое вмешательство», но тут же осёкся, заметив, как Потёмкин повёл плечом.
Император молчал. Он сжал подлокотник кресла, и только слегка побелевшие костяшки пальцев выдали, что услышанное не прошло для него бесследно.
— Павел Андреевич, — император наклонился вперёд, соединив пальцы у подбородка, — каковы последствия для нас?
В зале тут же наступила гробовая тишина.
Секунду назад ещё кто-то шептался, кто-то листал бумаги — но теперь все замерли, ожидая ответа министра. Даже Потёмкин молчал.
— Если ничего не изменится… — начал министр, медленно, словно подбирая слова, — … то все прибрежные земли, в скором времени превратятся в мёртвую зону.
Он нахмурился, наклонился над трибуной. В голосе появились усталость и холодная отчётливость.
— Сначала вымрет вся рыба.
