Я искренне удивилась, когда кто-то из надзирателей сказал мне:
— Поздравляю! Завтра на волю идешь.
— На волю? С какой стати?
— Ну как это? Отмотала ты свой срок уже.
Я недоуменно хлопала глазами. Прошло четыре с половиной года? Я не заметила.
В день своего освобождения я попросилась к Бульдожке. Я не ожидала, что она согласится меня принять. Я не была в ее кабинете с того дня, как она объявила мне о смерти моей дочки.
— Поздравляю, — я впервые увидела на ее лице улыбку. — Иди с миром и больше не слушай никаких уродов, которые просят подделать документы.
— Где похоронили мою дочку?
Бульдожка удивилась вопросу.
— Не знаю. На кладбище, наверное. Где же еще?
— На каком?
— У нас в городе пять кладбищ, — она почесала коротко стриженные седые волосы. — Или шесть? Не помню.
— Я хочу съездить на могилу к дочке.
Она посмотрела на меня недоуменно.
— Зачем?
Возникла пауза. От ее вопроса я потеряла дар речи. Что значит зачем?
— Давай я узнаю, где ее похоронили, — она первой прервала молчание.
— Спасибо.
Через час Бульдожка вызвала меня и сказала, на каком кладбище была похоронена моя девочка. Одна из надзирательниц рассказала, как добраться туда на автобусе. Выйдя за ворота, я пошла в указанном надзирательницей направлении в поисках автобусной остановки. Нашла ее быстро. Через несколько минут приехал нужный мне автобус. До остановки «Кладбище» я ехала где-то полчаса.
У меня не было радости от того, что я вышла на волю. И глядя в окно автобуса, я не испытывала ни единой положительной эмоции.
Мне было все равно. Абсолютная апатия и абсолютное безразличие ко всему. Только не покидало недоумение: разве уже прошло четыре с половиной года? Я не заметила.
Я очень долго ходила по кладбищу в поисках могилы. Уже начало темнеть, вороны на ветках стали каркать громче. Наконец-то спустя несколько часов поисков я ее нашла.
Маленькая могилка для детского гробика заросла травой и сорняками. Черный крест потрескался и покосился в сторону. А на нем была табличка с белыми выцветшими буквами:
Олевская Мария Алексеевна.
Я упала перед могилой дочки на колени и что есть сил принялась рвать траву и сорняки. Я обливалась слезами. Я кричала на все кладбище. Больше не было слышно карканья ворон. Был слышен только мой плач.
* * *— Приехали, — объявляет таксист, остановив у ворот на кладбище.
— Спасибо, — протягивают ему наличные. — Сдачи не надо.
— Благодарю! — радуется щедрым чаевым.
Я вылезаю из машины и опускаю на глаза солнечные очки.
