После услышанного по телефону о маме, по сути, мало что изменилось. Она по-прежнему для меня лучший человек на земле, который всегда был со мной рядом. Я не могу сейчас оставить ее одну и должна к ней ехать.
— Сможешь отвезти меня в аэропорт? — прошу я Бориса, когда заканчиваю со сборами, на которые уходит не больше пяти минут.
Он ничего не отвечает, достает из кармана брюк телефон и кому-то звонит. Уточняет, когда ближайший рейс до моего города и покупает два билета. После чего берет сумку в руки, и мы направляемся в прихожую.
— Вылет через два часа. Как раз успеем, — говорит он, забирая ключ из моих рук.
От волнения я не справляюсь с ним и не могу попасть дрожащими пальцами в замочную скважину. Всю дорогу до аэропорта мы едем в тишине. Я не помню, как садимся в самолет и взлетаем — все происходит, как в тумане. Непрекращающееся чувство вины и страх сковывают внутренности. Если с мамой произойдет что-то ужасное, как мне потом с этим жить?
— Принесите бутылку воды, — просит Борис у стюардессы в самолете и касается меня своей рукой.
— Ты абсолютно ни в чем не виновата, — говорит спокойным голосом.
Я вздыхаю. Не потому, что мне нечего сказать, а потому, что в горле стоит ком. Мы приземляемся в аэропорту рано утром. Борис, обняв меня за плечи, подводит к такси и открывает заднюю дверцу. Я прошу его сразу отвезти меня к маме в больницу и снова прилипаю к окну, повторяя слова молитвы.
Благо ничего объяснять медсестрам в регистратуре и на посту в реанимации мне не приходится.
За меня все делает Борис. Не знаю, как бы я справилась без его помощи и поддержки. В благодарность беру его за руку и сильно ее сжимаю, когда договорившись с лечащим врачом моей мамы, Борис подводит меня к реанимации и подталкивает к двери.
Затаив дыхание, я делаю шаг внутрь. Мама лежит с открытыми глазами и смотрит в потолок отсутствующим взглядом. Медсестра сказала, что мама недавно проснулась и чувствует себя получше, но о ее переводе в обычную палату пока и речи быть не может.
Делаю еще шаг, потом еще и остановилась у кровати, давя рвущиеся наружу всхлипы.
— Мамочка, — касаюсь ее шершавой и прохладной руки, чувствуя, как все содрогается внутри.
Мама переводит на меня взгляд, и я замечаю, как по ее щеке тоже катятся слезы.
— Тебе нельзя волноваться, — говорю я, вытирая тыльной стороной ладони влагу с ее лица.
— Ты приехала… — произносит она слабым голосом.
— Ну конечно.
