Улей с огромным количеством китайской и тайской еды, где постоянно что-то готовят: жарят, парят, варят, разливают по полиэтиленовым пакетикам.
Ярко, шумно, колоритно, пёстро. И тьма народа.
Они с Файлин купили жареные каштаны ей, кусок хрустящего цыплёнка ему, порцию только что почищенного дуриана на десерт, и нашли место в милом ресторанчике при отеле в начале улицы.
Заказали два шейка: Марку с тайским ромом, Файлин просто фруктовый со льдом.
По вечерам здесь играл джаз.
Good morning heartache… You old gloomy sight…
Доброе утро, сердечная боль… — под хриплый голос саксофона томно гнусавила певица.
— Выглядишь всё так же мрачно…
— Не обижайся на неё, — Лина облизала пальцы и выкинула пакетик от дуриана. — Маме не нравится бить людей, но когда-то её саму учили так же, и она соблюдает эти правила. Дикая традиция, понимаю, — скривилась она. — И странный способ. Но он работает.
Марк мог бы поспорить, что в её матери нет ни грамма сострадания, в отличие от Файлин.
И она ни капельки не сожалеет, что ей приходится его лупцевать, но не стал спорить и расстраивать девчонку.
— Когда-то учеников били палками по спине, чтобы они прямо держали спину, по пальцам — чтобы писали красиво, по пяткам — если провинились, — рассказывала она. — Так их учили послушанию, смирению и уважению. Но это другое. Это позволяет сосредоточится. Боль, злость, беспомощность от того, что тебя привязали — работают на тебя. Когда ты научишься их не замечать, то станешь более собран, сконцентрирован на поставленной задаче.
Так мозг справляется быстрее, в памяти остаётся тактильный след, а след на коже, — она пожала плечами, — он просуществует мгновенье и исчезнет.
— Я бы не назвал это мгновеньем, — выразительно почесал Марк спину о стул. Надо бы тебе самой когда-нибудь попробовать, усмехнулся он. Вряд ли после этого ты будешь убеждать меня, что это хорошо. И даже полезно. Но в одном она была права: следов на коже не оставалось.
Они болезненно вспухали, но потом проходили.
— Сколько тайских слов ты уже выучил? — прищурилась Лина.
Её густые загнутые и абсолютно белые ресницы казались Марку покрытыми инеем. Глаза под ними — прозрачными льдинками. А она сама — сказочной снежной принцессой. От неё даже словно веяло прохладой. Спасительной, в этом удушающем климате. Но щурилась она не потому, что вопрос был с подвохом, а потому, что плохо видела.
