Привычно протёр свои командирские часы. Марк догадался:
— Её подарок?
Мамай кивнул и одёрнул рукав. Марк помнил, его надо спросить: что случилось? И знал, что ответ уже не причинит Мамаю страданий — шрамы, морщины и бронзовый загар на его лице были отражением того, что стало с его сердцем — оно забронзовело, храня внутри себя, как в панцире, ту старую боль, что уже не прорвётся наружу. Знал он и то, что никуда она не делась, эта боль, навсегда с ним, как эти часы, что до сих пор шли.
Марк был не уверен хочет ли он знать.
И каждый раз, глядя на Мамая, думать о том, что тот пережил.
Когда убили сестру, самое страшное для мамы стало не жить с этой болью, не оставаться с ней наедине, а видеть отчуждение, когда люди, что раньше с ней приветливо здоровались, теперь переходили на другую сторону улицы, избегая смотреть ей в глаза. Чужая боль как проказа — люди предпочтут с вами не общаться, чем каждый раз вспоминать, что это «женщина, потерявшая ребёнка».
Но Марк спросил:
— Что с ней случилось?
— Заболела.
Сильно простыла. И умерла, — сказал Мамай обыденным тоном.
— Бывает, — понимающе кивнул Марк. И добавил так же обыденно: — Когда всё это закончится, я женюсь.
— Даже не буду спрашивать на ком, — неожиданно улыбнулся Мамай. — Я обещал твоему отцу, что доживу до твоей свадьбы. Ты уж не подведи старика.
Марк усмехнулся и открыл дверь:
— Пошли, старик. Рано тебе ещё в утиль.
Зажав в руке инструмент, Марк шёл первым. Уверенно. Целенаправленно.
Старые железные ворота он приметил, когда приехал к заводу первый раз.
Изнутри их зашили железными листами, чтобы территория не просматривалась, а створки сквозь крайние прутья замотали цепью и замкнули на замок. Тоже изнутри. Но это был путь.
Пока Марк возился с цепью, орудуя тросорезом, Мамай поднял голову, высматривая камеры.
— Камеры только с той стороны, — пояснил Марк, повиснув на рукоятках чуть ли не всем телом. — Да и те скорее для видимости. Здесь гостей не ждут и не боятся."
"И знал почему. Все «деловые» люди, ведущие «серьёзный» криминальный бизнес, знали: записи камер — слабая защита, зато сильная угроза.
Потому что нет улик опаснее, чем записи собственных камер наблюдения. И тут никого не боялись: две крыши — хозяина города и хозяина края — не то, что конкуренты, менты или ФСБ, лишний комар залететь побоится.
Марк как раз отмахнулся от одного, особо настырного, перехватывая кусачки.
— Да брось, — усмехнулся Мамай, глядя как Марк покраснел от натуги.
