Сани тронулись, снег заскрипел под полозьями. Все. Домой.
И на душе стало не так пасмурно.
***
Дарина которую уже ночь не спала. Проваливалась в смутное забытье, снова выныривала — в поту и испарине. Сердце колотилось бешено, в горле было сухо, воздуха не хватало. Она садилась на лавке, пыталась раздышаться, клала руку на округлившийся живот, в котором уже чувствовала дитя, и слепо смотрела в темноту. Тоска обвивала сердце, словно змея, стискивала, не отпускала.
Как там в Вестимцах? Как Эльха, Клена как? Поди, все глаза выплакали, узнав, что сгинули Лущаны.
Уж только бы все было хорошо, только бы увидеть их, обнять… Хранители светлые!
А Клесх? Как он — неведомо где? Лишь бы жив. Лишь бы не сгинул…"
"Она запретила себе плакать. Нельзя. Дитя под сердцем не виновато в скорбях, ни к чему ему материнские слезы и горе. И она ходила по темному покою, баюкая живот, поглаживая, и тем лишь успокаивалась — не совсем одна…
Но нынче сделалось вдруг совсем худо. Приснилось, что бежит по темному лесу, с сорокой на плече, а белокрылая вестница отчего-то злобно клюет ее плоть.
По ребрам стекает горячая кровь, пахнет зверем и страхом, луна мелькает среди черных стволов, и сердце надсаживается от яростного бега. А потом она упала, и встать уже не смогла.
Проснулась с криком. Вскочила. Во рту было солоно — прикусила щеку. Дитя беспокойно ворочалось в чреве. И мать расплакалась от смутного страшного предчувствия, от боли и тоски.
Достала из сундука черную рубаху мужа, прижала к лицу, вдыхая запах.
Чистая ткань пахла Цитаделью и лишь слабо-слабо Клесхом. А, может, вовсе казалось. Дарина глубоко и трудно дышала, пытаясь успокоиться. Затем затеплила светец, потому что в темноте было страшно, и вернулась на лавку. Села, подобрав под себя ноги, устремила бездумный взгляд в пламя лучинки.
Огонек подрагивал, за окном выл ветер. Впервые Дарина подумала о том, как жил здесь Клесх. В холоде и камне. Один. И больно-больно зашлось сердце от любви и жалости.
Утро долго не наступало. Казалось, ночь повисла на века.
Одна лучинка сменяла другую, а ветер все выл, и за окном стояла тьма. Но мало-помалу небо начало светлеть, серые сумерки вползли в комнату. Дарина оделась. На поварню она побрела, чувствуя себя больной и разбитой. Но лучше уж отвлечься работой — перебирать крупу для каши, чистить лук, только не сидеть вот так — без дела, задыхаясь от внезапного страха.
Солнце уже перевалило за полудень, когда во двор крепости въехал усталый вершник.
